Анализ судебного процесса по делу Вероники Куржо выявил существенную проблему семантической неоднозначности в понимании концепции отрицания беременности. Данное явление явно интерпретируется по-разному участниками процесса. При рассмотрении в контексте психотического отрицания термин оказывается недостаточно точным, что подтверждается тремя клиническими случаями. Возникает вопрос: сохраняет ли концепция свою значимость в более широком понимании?

Определенная доля беспокойства и искусственных споров возникает из-за несостоятельности подхода, заимствованного из психопатологии. Сосредоточение защиты на психическом представлении, а не на восприятии, ссылаясь на «отрицание беременности», сопряжено с риском упустить из виду масштабное «откладывание в сторону» физических изменений.

На примере Вероники Куржо видно последовательное задействование защитных и адаптационных механизмов, описанных Фрейдом: подавление, усиление отрицания, отказ, расщепление, всемогущество мысли. Каждый из них, в зависимости от конкретного случая, выступает частью целостного клинического явления.

Представляется возможным сохранить общий термин «отрицание беременности» при условии четкого понимания его содержания. Более двадцати пяти лет назад я описал явление, характеризующее отрицание неизбежности завершения беременности. Женщина воспринимает свое состояние фрагментарно и периодически, постоянно откладывая его разрешение. Это приводит к отсутствию подготовки и ожидания, что влечет за собой катастрофические роды в измененном состоянии сознания.

Такие роды в одиночестве воспринимаются как изгнание инородного тела, от которого необходимо срочно избавиться. Место хранения часто выбирается поблизости, иногда это морозильная камера, где фантазии впоследствии могут приписать символическое значение, противоречащее изначальному отрицанию.

Морозильная камера представляет особый интерес. С прагматической точки зрения это наиболее удобное место для хранения или сокрытия предметов. Однако не стоит ограничиваться лишь этим прозаическим объяснением. Несмотря на кажущуюся абсурдность с рациональной позиции, эти женщины питают фантастическую надежду на новую жизнь, от признания существования ребенка до его отвержения.

Ситуация напоминает состояние подвешенности – ребенок, никогда не появившийся на свет, как бы ждет признания, находясь в промежуточном статусе, ни живой, ни мертвый. Смерть касается только тех, кто жил в чреве матери, а не тех, кто никогда не был признан живым.

Как оценить женщину, которая доставала труп новорожденного из морозильной камеры при возвращении супруга, чтобы вернуть его на место после его ухода? Или ту, кто собрала трупы нескольких новорожденных, «чтобы они могли играть вместе»? Хотя их слова могут показаться бредовыми, эти женщины не являются психически больными.

Именно поэтому представляется неверным в большинстве случаев объединять общественное отрицание с отрицанием беременности, определяя таких женщин как «сумасшедших», когда они просто находятся «в другом месте», как точно заметила Каролина. Однако невозможно игнорировать случаи, когда восприятие действительно искажено в значительной степени.

При этом эксперт, каким бы убедительным он ни был, не должен подменять присяжных, склоняясь к гуманистическому сочувствию вместо демонизации. Его задача – объективно осветить произошедшее. Суд «в своей великой мудрости» определяет уголовную ответственность за содеянное.

Вызывает глубокое сожаление подход прокуратуры, стремящейся представить этих женщин как обманщиц, пытающихся скрыть преступление, манипуляторов или узурпаторов внимания СМИ. Подобная позиция игнорирует очевидный факт: отсутствие каких-либо попыток скрыть преступление, незапланированность действий, хранение тела рядом с местом преступления, что многократно увеличивает риск задержания, не являются разумным поведением.

Подобные попытки правосудия свести дело к карикатуре или продемонстрировать чрезмерное неприятие, превосходящее профессиональный уровень, вызывают серьезные вопросы. Иногда создается впечатление, что целью суда становится искусственное нагнетание абсурдности ситуации для ужесточения наказания, соответствующего общественному резонансу. Хотя эксперт не уполномочен оценивать строгость наказания, зрелище судебного отрицания перед лицом очевидной иррациональности спонтанного преступления и отсутствия каких-либо мер предосторожности вызывает серьезные сомнения в объективности подхода.

Во многом такая ситуация усугубляется дефицитом качественной психиатрической экспертизы в нашей стране. Этот вопрос требует отдельного рассмотрения, поскольку недопустимо низкий уровень французской системы уголовной экспертизы требует срочного пересмотра.

Однако вернемся к основному вопросу: как объяснить катастрофическую импровизацию действий, характерную для всех описанных случаев? Важно понимать, что подобный исход свидетельствует о глубокой психической неподготовленности к родам. Все формы отрицания беременности, подобно дорогам, ведущим в Рим, сводятся к этой катастрофической реакции.

То, что отрицалось, становилось объектом отвержения, расщепления, отталкивания, внезапно возникает, оказываясь сильнее любого контроля. Происходит то, чего не должно было произойти ни при каких обстоятельствах. «Объект», который никогда не рассматривался как будущий ребенок, о котором никогда не думали, которого никогда не называли, который не присутствовал даже в кошмарах и тем более в мечтах, внезапно появляется в реальности, сопровождаемый физической болью, приступами тревоги и дезориентацией.

Возникает безотлагательная потребность избавиться от этого «объекта» – срочно, как можно скорее, не заботясь о последствиях, в состоянии полного неразумия, лишь бы поскорее избавиться от того, что никогда не имело статуса будущего ребенка и психического существования.

Психиатры пытаются подобрать подходящие термины для описания этого клинического состояния помраченное сознания: картина депрессии, помраченное сознание, диссоциативное расстройство… Независимо от конкретного диагноза, это состояние приступообразного стресса характеризуется хаотичностью движений, проникающих в психику, от которых после совершения неонатицида остаются лишь фрагментарные воспоминания в виде отдельных вспышек.