Рождество в доме Парсонсов проходило, как и все остальные праздники, согласно четкому расписанию. Дом украшали профессиональные декораторы – блестящее безумие, в которое превратили бы елку дети, только раззадорило бы суровый нрав Джейсона. Все, что было призвано придать уют, появлялось благодаря труду и усердию чужаков и оттого оставалось безжизненным и лишенным приятных воспоминаний.

В то предрождественское утро Парсонсы завтракали в столовой. Отец ел молча, и все смиренно довольствовались тем, чем обеспечил их глава семьи. За окном все затянуло снежным туманом, и казалось, они навеки заперты друг с другом в этом холодном доме без заботы и любви. Майкл долго собирался с силами, чтобы нарушить тишину:

– Я просил тебя подписать разрешение, чтобы я мог на выходные покидать Лидс-холл…

– Зачем? – спустя долгую минуту с напускным безразличием поинтересовался Джейсон.

– Нас часто возят на экскурсии, в том числе в Лондон, и все такое…

– И все такое, – со снисходительным презрением усмехнулся отец. – Чему вас только учат в этих ваших пансионах?

Сегодня, в канун Рождества, у Майкла, как и у всех членов семьи, были вполне веские основания рассчитывать на расположение Джейсона, однако одной робкой фразой Майкл все безвозвратно испортил, и теперь в нем плескались мучительное смущение и злоба, от которых предательски зарделись щеки.

Разговор тут же иссяк. Лязганье приборов. Стрелки дальше кряхтели по циферблату. Кэти притихла и клевала носом, лениво размазывая еду по тарелке. Железная рука сжимала сердце Майкла, как шарик с водой, и тот каждый раз лопался, когда он представлял, как она справлялась со всем в одиночку. Раньше он считал, что быть средним – проклятие, истинное наказание, но все же у него было преимущество: он никогда не оставался единственным ребенком в доме.

– Еду надо есть, – отрезал отец, смерив дочь глазами.

Кэти подняла голову – острый, уверенный взгляд, как ни посмотрит, точно ножом к стене пригвоздит. Майкл поймал себя на мысли, что сегодня он, усталый и заторможенный, пожалуй, расплакался бы, если отец посмотрел бы на него таким образом, но Кэти уже выучилась немому сопротивлению. И когда она успела обзавестись этим навыком, спрашивал себя Майкл, он тоже хотел научиться: Кэти не пропускала отцовские слова через себя – только сквозь, никогда не перечила, не спорила, словно его не существовало, оставалась заледенело безразличной ко всем его порывам, превращая каждый из них в несусветную чушь.

Отец поставил чашку с кофе на стол, и та со звоном ударилась о блюдце, придав действу тревожную нотку. У Майкла внутри все болезненно сжалось.

– Ты хоть знаешь, что твоя мать голодала, когда была молода? Она молила о куске черствого хлеба, в то время как ты пренебрегаешь свежим. Черная неблагодарность! Она сыграет с тобой злую шутку. Со всеми вами!

Майкл часто слышал об этом из уст отца, но матери – никогда, и в этом тоже крылся какой-то злорадный, намеренно унижающий оттенок, словно Кэтрин стремилась навеки забыть прошлое, а Джейсон, почуяв, что рана затягивается, безжалостно срывал с нее корочку, и та начинала кровоточить вновь. Когда-то Кэтрин, не имевшей ни семьи, ни друзей, приходилось голодать и работать не покладая рук, попутно зализывая раны после того, как беспощадно била ее жизнь, – пока она не встретила Джейсона. Ее первый муж, отец Эдмунда, был небогат. Они поженились совсем молодыми, и через пару лет он погиб, спасая чужие жизни в пожаре, не оставив ей ничего, кроме истерзанной души и долгов. Мечты о том, как отец горит в огне, живо вспыхивали в воображении Майкла, он даже чуял этот омерзительный, тошнотворный запах горящей плоти.

Моисей был скромен и косноязычен, и за него говорил старший брат его, Аарон. У Майкла тоже такой имелся – Фред без труда поставил бы Джейсона на место, не боясь ни наказания, ни изгнания. Как бы он хотел быть таким же умным, проницательным и всемогущим, но он был всего лишь Майклом и жаждал вернуться в комнату и уснуть. Он всегда очень много спал, до головной боли, до рези в боках – мечтал спать днями, неделями и даже месяцами, а после проснуться, посмотреть в зеркало и увидеть взрослого человека, чтобы уже никто не управлял его жизнью.

– В одну из особенно холодных зим она чуть не лишилась пальцев. Знаешь, что она ела в это время? – Отец с садистским удовольствием смаковал подробности прошлой жизни матери, рассказывая их, как другим детям рассказывали сказки. – Все, что такие, как ты, выбрасывают в мусорные баки. Пора повзрослеть и осознать, что значит быть благодарной.

Майкл представлял, как Кэти сжимает кулаки под столом, и попытался найти ее ноги своими, но отец метнул в него свирепый взгляд, и он прекратил.

– Ешь.

Он кожей ощущал, как в отце закипает неистовое пламя. Так часто становился его жертвой, что чувствовал в зародыше.

Кэти поставила локти на стол и подперла голову ладонями.

– Мне очень плохо.

Мать дернулась к ней.

– Сядь! – рявкнул отец, тут же усмирив ее браваду, с легкостью пробив броню – не толще скорлупы. Он нередко яростно и жестоко подавлял ее малейшие порывы, так злостно придирался к ней по поводу бытовых мелочей, что даже Дорис становилось не по себе, и, несмотря на природное добродушие, она нещадно гоняла прислугу, чтобы те выполняли все без сучка без задоринки.

– Она, наверное, заболела, – промямлила мать, побледнев до самых губ, но со стула больше не двинулась, словно натолкнулась на невидимую стену, словно Джейсон пригвоздил ее к месту, и она таяла под ним на глазах у детей, растекаясь бесформенной массой.

– Ты же не хочешь, чтобы в этом доме выбрасывали еду?

Ответа не последовало.

– Я все съем, – предложил Майкл.

– Ты хочешь все съесть? – Лоб Джейсона прошили глубокие морщины.

Майкл ждал, что отец превратится в зверя, в дикое животное, хищника, но нет, это все еще был мужчина средних лет, которого многие нашли бы привлекательным: темные волосы, распахнутые карие глаза, волевой подбородок, идеально очерченное лицо – по спине Майкла прошелся холодок – он смотрел в зеркало будущего.

Джейсон жестом попросил прислугу принести еще, и уже через пару секунд Майклу положили тройную порцию оладий, возвышающуюся горкой.

– Вы не выйдете из-за стола, пока я не увижу пустых тарелок. Никто в этой семье не знает, что такое благодарность.

Майкл принялся за еду. Кэти не двинулась с места.

Закончив завтрак, отец в гневливом безмолвии покинул столовую и увлек мать за собой.

– Мне нехорошо, – шепнула Кэти.

– Что болит?

– Голова и горло.

Перегнувшись через стол, Майкл коснулся ее лба, разгоряченного, как масляная лампа. Он стянул с ее тарелки оладьи и мигом запихнул в себя.

Когда отец вернулся, тарелка Майкла все еще была полна – оладьи стали поперек горла, он едва дышал.

– У Кэти температура, – сказал Майкл.

– Не вижу пустых тарелок.

– У нее жар!

Джейсон с остервенением ударил по столу – посуда и приборы отозвались робким звоном.

– Не смей повышать голос в этом доме. Ешь!

Майкл схватил очередную оладью, со злостью запихнул в рот, кое-как пережевал и запил соком. Внутри все стянуло, точно в музыкальную шкатулку пытались затолкать живую балерину. Засунув в себя еще кусок, он не сдержал рвотных позывов – его вывернуло на стол.

– Можно идти? – прохрипел он – от кислоты резало в горле – и вытер рот салфеткой. Если бы он сделал это рукавом, распечатки с его фотографией уже висели бы на каждом столбе с заголовком «пропал без вести».

– Все еще не вижу пустых тарелок, – заключил отец и вышел.

Стрелка часов медленно плыла по циферблату к полудню. К двум. К шести. Майкл и Кэти чахли за столом в мертвой тишине. Его мутило от одного вида этих чертовых оладий, покрытых кашей из вишневого варенья и рвоты. От кислого запаха, исходящего от тарелки, горло снова стягивало, но Майкл взял вилку в руки.

– Не вздумай, – воинственно прошептала Кэти. – Это слишком унизительно. Даже для нас.

И он вернул вилку на место. Они просидели за столом до самого вечера, пока за окнами сплошной стеной не повисла темнота. Каждый час Майкл порывался сдаться, но пристальный, сверлящий взгляд сестры вынуждал держаться, напоминая о негласном договоре: содержимое тарелок останется нетронутым.

В полночь раскрасневшаяся Дорис торопливо влетела в комнату. Подгоняла их выйти из-за стола, будто они застряли в пещере и счет шел на секунды, прежде чем ее затопит.

– В комнаты, в комнаты… – шептала она, хватаясь за плечи и спины. – Господи, детка, у тебя жар, – сказала она, прижав Кэти к большой груди. – Мы все исправим, дорогая, все исправим…