После вылазки в чащу шел шестой день молчания. Коридоры и галереи Лидс-холла застыли, утопая то во мраке, то в весеннем солнечном свете. Мистер Хайд нахмурил брови, увидев новый эскиз. Буквы в книгах превращались в мешанину чужих идей, которые Майклу были недоступны. Все погибло. Он был соединен с Фредом пуповиной, но отрезал ее, и та гнила и смердела, и вместе с ней гнила и смердела их… дружба? Или то, что все называли дружбой? Едва ли в английском или каком-либо другом языке придумали слово для того, что у них было. Он ждал траурной процессии, представляя себя идущим во главе: флаги подняты, гроб накрыт флагом, короной и скипетром, возложен венок из мирта, роз, пеларгоний и гвоздик – все цветы источали запах крови. Из гроба тоже сочилась кровь, капли размером с вишни с шипением падали на дорогу, припыленную багряным налетом сумерек, оставляя после себя облачко пара и разводы самых различных форм. Со временем они расплывались, превращаясь в буквы. В имя.

Фред.

Он снился ему каждую ночь и каждый день (порой он забывался дремой прямо на занятиях). Невыносимость разлуки. Он увядал от невыразимой тоски. Иссыхал без их разговоров, ночных вылазок и просто часов, когда он молча рисовал, сидя у ног Фреда. В последнее время он, подобно домашнему животному или преданному рабу, всегда сидел у его ног. Всякий раз, когда они оставались одни, Фред устраивался в кресле, а Майкл хватал учебники и конспекты и тут же занимал место на полу. И как можно с таким неустанным рвением и тихим восторгом, так жалко прогибаться, думал Майкл, но быть с Фредом на одном уровне казалось преступлением, словно, садясь рядом, он пытался натянуть перчатку на голову. Со временем зверек сознательности в нем зачах, и это перестало задевать его гордость, напротив, это было привилегией, наградой, благословением.

Конфликт исчерпал себя. Майкл, изголодавшийся по вниманию, с покорностью пошел на примирение, уверившись в том, что, если бы сердце Фредерика прекратило биться, его собственное остановилось бы в ту же секунду.

– Принято считать, что ориентироваться в лесу несложно, если обладать нужными знаниями, – сказал Фред, откусив глазированное яблоко без капли удовольствия. Мозаика света и тени, образовавшаяся под кроной горящего свежей листвой ясеня, таинственно играла на его белом лице.

Пасха в Лидс-хаусе, по настоянию Филиппа, всегда проходила с небывалым размахом, поэтому Фред великодушно притащил огромную корзину угощений, и теперь Майкл уминал их за обе щеки.

– Опытные лесники, – продолжал Лидс, – делают это по положению солнца, луны и звезд, по мхам, муравейникам и кроне деревьев, но в чаще это не поможет.

– Почему? – Майкл откусил медово-чесночную фрикадельку и проглотил, почти не пережевывая, чтобы не мешать рассказу.

– Слишком густая крона – невозможно ориентироваться по небесным телам. К тому же много ядовитых растений. Они выделяют токсичные испарения, поэтому с непривычки может поплохеть.

– Но тебе хоть бы что?

– За столько лет вырабатывается иммунитет.

– Так вот откуда слухи про призраков и мертвецов?

– Едва ли. В той части леса бывали лишь избранные. Обычный человек туда не доберется.

Майкл засунул в рот остатки фрикадельки.

– Не переживай, Майки, привыкнешь.

Фред покончил с яблоком, вырыл ямку, уложил туда огрызок и накрыл землей, как одеялом, заботливо, нежно, точно мертвого младенца. Ничто не берется из ниоткуда, говорил он, и ничто не должно пропадать в никуда.

– Прости меня, – шепнул Майкл. Внутри у него ныло.

– За что? Ты даже и половину не съел.

– Да нет, я не о том, – он выпрямился, – что обиделся на тебя… Я ведь понял.

– Что же ты понял?

– Насколько это место тебе дорого, что ты хотел показать его мне, потому что доверяешь.

Чаща была наследием Фредерика, его семьи с богатой историей и родословной, и он поделился этим с ним. Знание таилось в глубине леса, билось в сердце чащи и прошивало душу, прорастало в нее глубокими корнями. Только оказавшись там, пережив всю палитру противоречивых чувств, скитаясь среди ужаса и страха, боли и отчаяния, он вышел на ослепительный белый свет.

– Я не понял бы, если бы ты не оставил меня.

Фред долго думал о чем-то, устремив холодные глаза вдаль.

– Я знал, что ты поймешь.

Майкл облегченно выдохнул – между ними снова восстановился мир. Фред достал из кармана складной нож, лезвие лукаво блеснуло, и, зажав его в ладони, провел по коже – с металла капала кровь. Рот Майкла наполнился стальным привкусом – он с силой прикусил щеку. Боль Фреда чувствовалась как своя собственная.

– Нет ничего сильнее кровных уз. Семья – превыше всего. И ты моя семья. – Фред плюнул на порез, и где-то на задворках сознания в Майкле что-то дрогнуло. – Кровь и слюна – две живительные жидкости, – объяснил Лидс, и Майкл позволил вложить окровавленное лезвие в свою ладонь и сжал его. Порез горел, пульсировал, сердце билось в ладони. Потом Майкл еще несколько недель прятал его от любопытных глаз, как последователь тайного культа, придумывая все новые оправдания, если кто-то заметит: зацепился за ветку во дворе, за гвоздь, торчащий из перил. Но никто не спросил.

Капли окрасили цветки вереска в красный цвет. Майкл тоже плюнул на порез, и тот загорелся болью отчетливее, а потом они взялись за руки. Лицо Лидса оставалось непроницаемо серьезным, словно улыбнись он – и вся магия рассеется. Майкл почувствовал, как кровь Фреда побежала по венам, и казалось, они запылали, наполняясь невиданной до этого силой. Блаженство и удовольствие, могущество и боль тесно сплелись в дурманящую, вязкую эйфорию. Больше чем боль. Больше чем удовольствие. Экстаз, мучительный и глубокий.

– Ты знаешь, что это значит? – Фред, как и полагается преподобному или жрецу, сохранял стоическое спокойствие.

– Ты – мой лучший друг. Ты – мой единственный друг.

Он не лгал, разве что немного, ведь Фред был гораздо больше этого.

– Я доверяю тебе как самому себе. Не заставляй меня пожалеть об этом.

Окровавленным лезвием Фред нацарапал на суровой коре ясеня свое имя, а потом передал нож Майклу, тот мог выбирать любое местоположение и выбрал низ, под именем Фреда – так естественно, так закономерно. Его переполняло лихорадочное нетерпение, голодное желание быть еще умнее, еще лучше, еще более… Фредом. Если бы только ему позволили поселиться в доме Лидсов, стать не просто другом, но братом Фреда, как бы он был счастлив иметь такую семью, где из него воспитали бы высшее существо.

От яркости мига и переизбытка чувств он быстро обессилел, утонул в дымчатом, землистом аромате вереска и блаженной дремоте, где зеленая листва на ясене над их головами обратилась в черно-белых бабочек – ни одной цветной – и, покинув ветви, облепила его изнуренное, расслабленное тело, присосалось к порезу на ладони, а после и к лицу, с силой кусая губы. Волной его накрыл удушливый жар. Вынырнув на поверхность реальности, Майкл сел рывком, отгоняя от себя несуществующих насекомых, коснулся чувствительных губ, и те в самом деле кровили – он безжалостно искусал их во сне. Фред же, величественный, как ночь, спокойный, как зимнее озеро, почти призрак, неуловимый дух, нежился рядом в вереске, подставляя нежному солнцу свое выразительное, правильное со всех сторон лицо. У него на животе питомцем покоилось канотье.

– Проснись и пой, спящая красавица.

– Я не спал, – отозвался Майкл с неоправданной грубостью и тут же покраснел, пристыженный вспышкой собственной ярости.

Фред сел, согнув ноги в коленях, и оперся на них руками. Вернувшись на голову, шляпа прикрывала тенью половину его лица.

– Тебе нравится кто-нибудь? – спросил вдруг он.

– Нет. – Слово прозвучало до боли странно – совсем не похоже на то, что было на самом деле, и сердце Майкла ухнуло вниз, но отчего-то он ощущал, что так будет правильно, что Фред жаждет от него безразличия и холодности ко всем, кроме него, и с самоотверженной готовностью услужить добавил: – Может, я вообще на это не способен.

– Оно и к лучшему.

– Это еще почему?

– С такими-то губами.

Это заявление почти задело Майкла, но бесстрастно снисходительный – безопасный – тон Фреда заставил его серьезное выражение лица треснуть. Он с облегчением засмеялся и никак не мог остановиться, хотя с каждым разом его губы пронзала все новая колючая волна боли.