После того как вышел первый клип, мы опомнились: о, нас по телевизору показывают! Что делать? Надо срочно альбом писать! А есть песни? Какие были тогда песни, такие и писали. Одним нам с Сашей было уже не справиться, и мы стали задумываться о том, чтобы пригласить сессионных музыкантов. Например, «Камикадзе» мы записывали с живыми музыкантами. У Войтинского был такой знакомый Кильдей, гитарист «Морального кодекса» Николай Кильдеев. Саша часто его привлекал к записи музыки для рекламы. «Коля, слушай, посоветуй, с кем барабаны пописать?» – спрашивал он у Кильдея. В итоге у нас играли разные люди – барабанщик Леонида Агутина, скажем.

Процесс такой: музыканты нам чего‐то записывают, а мы потом сидим в студии с Сашей и режем. Мы же не знали, как надо вести себя с сессионными музыкантами, они ведь профессионалы: если говорят надо так, значит, так и надо. А потом проходит время, и мы понимаем, что нам хотелось иначе. Начинаем сами что‐то делать, какие‐то сбивочки на барабанах, брейки, остановки. Запишем и тоже режем. Вот такими вещами мы занимались, потому что не было у нас коллектива сплоченного, с которым могли делать все сообща.

Сессионные музыканты стоили денег, но не запредельно. В стране неплохих музыкантов много, и они не очень богатые люди, хотя людям так не кажется со стороны. Платишь человеку четыреста долларов, он тебе все записывает и уходит. Там работы‐то на два-три часа. Даже если он где‐то неровно сыграл, можно взять ровный кусок и его размножить. Как в том анекдоте про запись концерта Рахманинова – сыграй гамму, а я потом нарежу и склею. Шутки шутками, но на самом деле так проще бывает сделать, нежели от начала до конца идеально записать те же барабаны. Человеческий фактор: раз – сбился, раз – палочка зацепилась. Человек же не машина!

Мы тогда поняли, что копаться в звуке и искать какой‐то свой неповторимый саунд невозможно. Он в текстах, в подаче существует. Нам говорили: это лучшие люди. Мы думали, в этом загвоздка: если они сейчас сыграют, песня будет звучать хорошо. Но в конце концов поняли, что это как раз не главное. Было все – пятьсот аранжировок, работа с кучей музыкантов, понимание разного качества этого звучания – пленка, компьютер. Мы думали, это играет какую‐то роль. Но когда начали сводить треки, поняли, что суть песни‐то не меняется.

Однажды приходит к Войтинскому Кильдей и говорит:

– Слушай, у меня есть товарищ, он интересуется группой «Звери», на MTV крутится их клип «Для тебя». Ты не знаешь, кто это?

Саша говорит:

– Это мы, дай ему наши контакты.

Этим товарищем оказался Алексей Козин из звукозаписывающей компании CD Land, который никак не мог нас найти. Мы же были не из этой тусни. Он хотел с нами сотрудничать. Козин позвонил нам, предложил встретиться. Мы поехали на встречу. С настоящим рекорд-лейблом! Думаем, наконец‐то на нас обратили внимание! Может, купят у нас альбом, выпустят его, денег дадут, и мы сможем расплатиться с долгами, и если что‐то останется, снять еще один клип.

Несколько раз мы с Лёшей встречались, показали ему демозаписи песен. Он говорит:

– Давайте выпускать альбом.

Мы с Сашей стали обсуждать, сколько денег за него потребовать.

– Давай придумаем сумму.

– А какую, Саш?

– Надо такую, чтобы долги раздать. Тыщ пятьдесят. Ну а как? Альбом, рекорд-лейбл!

– Ладно, давай такую скажем.

– Не, не заплатят! Надо сказать больше. Чтобы они потом поторговались и снизили до нормальной.

И уехал Саша на встречу с Козиным. Возвращается грустный:

– В общем, ничего нам они не дадут.

– Как ничего?!

– А вот так.

Их условия были такие: мы записываем альбом, показываем, они делают так, чтобы песни взяли на радио в ротацию, плюс помогут снять клип, презентация пластинки, то-сё. В общей сложности выходило тыщ пятнадцать-двадцать. Козина можно понять, группа‐то молодая, неизвестная, риски…

Подписав контракт с CD Land, мы начали думать, где брать музыкантов, кто будет у нас играть. Мы не знали этот рынок, как на него выйти, поэтому просто разместили на музыкальных сайтах объявление: «В молодую начинающую группу требуются музыканты… Телефон такой‐то». Приглашать друзей из Таганрога я не стал. Некоторые из них уже женились, обзавелись детьми, нормальной работой. Половина разъехалась.

Я знал, что в Москву переехала группа «Сакрум». Я нашел контакты через сестру их гитариста, которая работала в библиотеке в Таганроге, созвонился и через него пригласил Вову, барабанщика «Сакрума». А по объявлению в интернете нашли бас-гитариста Андрея Густова, гитариста Вову Хоружия, клавишника Кирилла Антоненко. И был еще я. В таком составе «Звери» впервые вышли на сцену. И было это «Нашествие 2002» в Раменском.

На «Нашествие» мы попали потому, что к тому моменту уже чем‐то начал заниматься Козин. Хотя я слышал версию, что продюсер фестиваля Дмитрий Гройсман где‐то услышал наше демо и решил пригласить молодую группу на фестиваль. До этого мы, конечно, отправляли музыкальный материал на «Наше радио», лично Михаилу Козыреву письма писали. Ноль реакции и эмоций. И все‐таки какой‐то всплеск, шорох пошел после первого клипа. Позже нам поступали некие предложения, в частности от Real Records, «Мистерии звука», но на тот момент мы уже были связаны с CD Land.

Как новичкам нам предложили исполнить на «Нашествии» аж две песни. И мы начали готовиться к выступлению, решили сыграть «Для тебя» (ее хоть кто‐то знал по MTV) и «Камикадзе», которую мы хотя бы чуть-чуть подрепетировали. Состав‐то у нас не то что несыгранный был, люди вообще друг дружку не знали. Решили «Камикадзе». Вроде заводная. Заводная же? Народная? Как раз для фестиваля.

Мы начали думать, что будем делать – не просто же выйти на сцену, сыграть две песни и уйти. Решили, что у нас во время исполнения «Камикадзе» по подиуму будут ходить модели. Почему модели? Мне очень нравятся девочки. Но мы не подумали об одном: «Нашествие» – фестиваль мальчишеский, и даже если девочки там и есть, то они наполовину мальчики, пацанистые девочки, не принцессы. Мы не учли, что модели для этого мероприятия – это слишком гламурно. Странновато! Не ведьмы на метлах, не байкерши на мотоциклах… На поле грязь по колено, а тут девочки длинноногие на каблуках и в платьицах. Но нам так захотелось. Если добровольно, значит, ты довольна. Нам казалось, что на «Камикадзе» должны появиться именно модели и пройти по сцене как по подиуму, сцена же была таким языком сделана. А в конце песни, когда девушки уходили, у нас из этого круга, где подъемник, должна была резиновая баба в одежде взлететь на воздушных шариках и взорваться.

Мы долго выбирали резиновую женщину. Сначала нам с Сашей было стыдно зайти в секс-шоп, потом привыкли. Когда мы впервые отправились в магазин, нам стало интересно, что это вообще такое? Волей-неволей обращаешь внимание на все эти смазки, вибраторы, какие‐то игрушки и думаешь: а зачем это надо? Это как ты заходишь в супермаркет купить сигарет и начинаешь брать все подряд. Зачем? Ты разве за этим пришел? Мы решили для начала купить одну куклу и надуть – просто посмотреть, как она функционирует.

Заходим в секс-шоп и говорим: «Нам нужна резиновая женщина». А нас спрашивают: «А какая женщина нужна? Есть такие, такие и такие». Мы интересуемся: в чем разница? Почему одна стоит три тысячи рублей, другая восемь, а третья – пятнадцать? «Ну эта простая, эта на батарейках, здесь вибрация, а тут какие‐то сокращения». Такие премудрости. Кто‐то из них разговаривал, у одной парик дорогой был и лицо натуралистичное. У дешевых вообще резиновые физиономии, а на голове клочья. Мы купили несколько. Ну мальчики же! Ничего в этом нет такого страшного, хоть и затратно. Надули в студии, посмотрели, увидели этот рот ужасный. Все эти отверстия обследовали. Дело не дошло до прямого использования, нет.

Потом мы отыскали через интернет человека с газовым баллоном и шариками, чтобы поднять женщину в воздух. Еще мы нашли на Киностудии имени Горького пиротехников, объяснили им, что нам нужно: чтобы баба резиновая поднялась на воздушных шариках вверх и там взорвалась. Мы порепетировали у них на базе: приехали, начали надувать шарики, привязывать их к ее голове: десять, двадцать, сорок штук… К ней уже были подсоединены проводки с довольно тяжелым зарядом, а она все не поднимается. Пиротехники сказали, что она должна взлететь на высоту пять метров, чтобы не задеть осколочками и горящей резиной публику у сцены. Но она никак не хотела взлетать.

Тогда пиротехники облегчили заряды. Говорят, ее просто порвет, она сдуется, дыму поддадим, блестки какие‐нибудь пустим – красиво! А ее саму решили надуть гелием. В конце концов она у нас начала потихонечку взлетать. О, взлетает, взлетает! Мы ее подталкиваем… Ну что, давай взрывать? Давай! Бу-у-ух! Все разлетается, шарики улетают в небо, она падает. Смотрим – вроде работает. Хорошо. Давайте сделаем репетицию в Раменском перед выступлением.

Мы приехали на «Нашествие» загодя: в это время на сцене шли саундчеки участников фестиваля. К тому месту, где мы должны были ее запускать, доступа у нас не оказалось – там что‐то еще монтировалось. И мы в сторонке напротив сцены рядом с пультом поставили баллон с гелием, шарики, пиротехники ей в то самое отверстие все необходимое для взрыва напихали, мы ее надули, заклеили… с пультиком стоим, начинаем запускать. А там же поле – пространство открытое, дует ветер. И она не вверх взлетала, а стала двигаться параллельно земле на высоте метров двух. Эти шары никак не могли ее поднять, и она как‐то стелилась с торчащими наружу проводками. А мы гонялись за ней. Если бы упустили, там уже не триста долларов прощай, а гораздо больше! Там же шарики, заряды, шнуры… Люди, которые устанавливали сцену, технический персонал, музыканты, у которых был в тот момент саундчек, – все они наблюдали такую картину: бегают долбоебы за резиновой бабой, у которой между ног торчат провода. В какой‐то момент она наконец‐то взлетает. Мы все радостно кричим. Усатый пиротехник командует: «Давай!» И тут раздается «бу-у-у-ух!» И все начинают на нас орать: «Вы что там делаете?!» Чего-чего… Готовимся! Кто‐то на нас начал гавкать, мы в ответ – тоже мне, какие важные, мешаем, видите ли, им! Отстаньте, мы репетируем!

В общем, кое‐как она взлетела, мы поняли, как примерно будет. Я во время выступления должен был под конец песни выйти на подиум, подойти к ней, обнять, а потом отпустить, а когда я уходил со сцены, она должна была взорваться в воздухе. В принципе, так и произошло: я успел отойти, и она, правда, так и не взлетев, рванула. Потом мне рассказали про реакцию Гройсмана: «Неразбериха какая‐то в начале второго дня, выступление „Зверей“ – смотрю, девочки-модели по подиуму ходят, пока с кем‐то заговорил и отвлекся, поворачиваюсь, а одна девочка взрывается. Я думаю: все, мне пиздец! „Нашествию“ – пиздец! А меня – в тюрьму! „Звери“ взорвали модель на сцене».

Ощущений особенных во время выступления на сцене у меня не было, потому что я очень переживал за резиновую женщину. Переживал, правильно ли пройдут модели, ведь мы с ними репетировали в маленьком помещении, где они занимаются дефиле, – небольшом зале аэробики без подиума. Мы ставили им песню и говорили: «На первом куплете вы выходите, проходите туда и уходите». Нарисовали им, как будет выглядеть сцена. Сумеют ли они правильно выйти, пройти и уйти? Взлетит ли резиновая женщина?

Я даже не успел попереживать за само выступление. В тот момент меня даже публика не очень интересовала. Я так увлекся этим действом – как мы отрепетировали с ребятами, как мы это сыграем, все ли включено, – что мне совсем было не до людей. Я их не видел, хоть и смотрел на них. Потом, на «Для тебя», я уже немного расслабился, смотрел на публику, по сторонам. У меня в голове уже была мысль: «Баба взорвалась, все хорошо, и я больше за это не переживаю!» И все закончилось настолько быстро, как‐то – а-а-а-ах! – и все! Мне очень не хотелось уходить.

Мы спустились со сцены и быстрым шагом пошли к машине. Там была ограда, уже за полем. Машины были припаркованы далеко от сцены. С краешку стояли люди, и когда артисты выходили через дырку, у всех брали автографы. Когда я выходил, кто‐то начал кричать: «Распишись! Распишись!» Там были полуголые люди с банданами на голове, пара девушек. И я с сигаретой в зубах стал расписываться. Двумя буквами РЗ. У меня были красные волосы, штаны из какого‐то меха. А Сергеич надел юбку, ботинки с шипами. То есть мы пришли на маскарад, на карнавал. Нам это все было прикольно. Хотелось красиво выйти. Мы же пришли на праздник музыки, где много людей. Мы этого ничего не видели никогда.

Мы снимали все на две кинокамеры, хотели запечатлеть это, потому что мало ли, вдруг в будущем ничего не будет, а это останется как память. Поэтому мы подготовились: сняли происходящее на кино. Сами мы не хотели, чтобы это бросалось в глаза. Но оно, конечно же, бросалось. Идет артист с крашеными волосами, в штанах пушистых, за ним – лысый человек в юбке, с пирсингом на подбородке и красными косичками на затылке, а перед ними кинокамера. Кино! Пленка настоящая! Выглядело очень дико. «Кто это?!» – читался вопрос в глазах у окружающих. Мне же было не очень уютно в этот момент: стоят люди, журналисты пытаются спросить о чем‐то. Было страшно находиться в этой массе людей, не по себе. И я защищался, делая вид, что мне абсолютно все равно. Очень агрессивно я был тогда настроен. А на самом деле мне хотелось поскорее оттуда уйти.

Все очень быстро происходит. Вот стою я – испуганный человек из провинции, который впервые вышел на большую сцену, и эта сцена – «Нашествие». Борзо, говорят, вышел. А другого выбора и не оставалось. Какая у нас с Сашей идея? Философия? Выбора нет, надо только бороться и быть борзыми, иначе никак. У нас это и есть наша защита. Мы крутые, мы всех порвем! Кто тут? Мы тоже можем! Дай я встану в этот ряд! Этот хилый, встану в другой! Куда мне встать? Я Сашу задрачивал – когда мы уже будем концерты играть?! Когда я уже выйду на сцену? Я хочу!

Понятно, что я там весь такой серьезный за сценой, пружина недовольная, автографы кому‐то даю. А эти люди даже не знают, кто я. Я такой небрежный, с сигаретой. Это я приготовился к игре. Я – звезда. Я готов. Не то что звезда, я – артист! Со сцены вышел и теперь даю автографы. Хотя я до этого не давал никогда.

Сразу же после выступления в Раменском мы уехали, решили отпраздновать в кафе на Семёновской в полуподвале дома, где расположен кинотеатр «Родина». В чем играли на «Нашествии», в том и поехали. Обсуждали, как и что прошло. Были перевозбужденные, подпили, конечно. И вдруг Вова из группы «Сакрум» начинает расспрашивать меня:

– Слушай, Рома, а точно за это выступление деньги музыкантам не платили?

– Точно.

– Не, я просто так спросил, не обижайся!

– Точно, ты чего? Мы же сами сейчас не можем платить, и никто за это выступление никаких денег не получал.

Этими вопросами он меня обломал. И мы расстались.

После этого мы стали искать барабанщика. Как известно, музыканты из разных городов приезжают в Москву, кто‐то у кого‐то останавливается, узнает, где есть работа, в какой группе можно поиграть, где хоть чуть-чуть платят. Нам сказали: есть барабанщик, зовут Михаил Краев, приехал с Урала. Ну хорошо, говорим, пусть приходит Михаил Краев. Пришел Миша, поиграл. Нам понравилось, неплохо. Давай, Миша, будешь нашим барабанщиком. Не было такого: этот неплох, но давайте еще кого‐нибудь послушаем. Пришел человек, понравился, ну и пусть себе играет. Кто против?

Потом появился звукорежиссер Лёша Мартынов. Его, кажется, Вова Хоружий привел. Лёша до этого сам играл в какой‐то металлической группе, ходил с такими патлами. Подстригся и перешел к нам звукорежиссером. А Кирилл Антоненко просто первый отозвался на объявление. Мы встречали всех соискателей возле метро «Семёновская» и везли на студию, чтобы они сами не плутали. Врубель забил с Кириллом по телефону стрелку:

– Прослушивание будет такого‐то числа, встретим на «Семёновской», отвезем в студию.

– А как я тебя узнаю, как ты выглядишь?

– Я буду на костылях.

Миша тогда ногу сломал: пьяный был, прыгнул с моста. Мы встретили Кирилла, привезли на студию, дали старый Rolland XP-30, включили пару песен в минусовке, попросили поиграть, поимпровизировать. Он сидел, играл и улыбался. Мы послушали – смотри какой молодец! Схватывает все на лету, мыслит аккордами, мелодию еще какую‐то сверху накладывает. А ведь совсем молодой парень, учится в Институте экономики и права. Спрашиваем: «Будешь играть в группе?» – «Буду!» И больше клавишника не искали.

Вместе с Кириллом на студию приехал и Густов Андрей, бас-гитарист, он нам тоже понравился. Не было никакого жесткого кастинга: годится – не годится. Я-то не сильно разбираюсь в качестве игры. Я слышу: играет человек уверенно, драйвово, ровно, прикольно, интересно, ну и клево – а какая разница, какой он басист или барабанщик? Оказалось, это и хорошо, что нет у меня каких‐то заскоков музыкантских. И коллектив сыгрался, стал звучать так, как нужно. Когда все близко познакомились, начали слушать друг дружку, тогда все встало на свои места. Так что в принципе из любых музыкантов, если они в первую очередь хорошие люди, человечные, можно сделать группу.