«Лорд Чемберлен».

«Ваше Величество?»

«Позаботься о том, чтобы римлянин и его спутники были освобождены от оков; чтобы украденные у него вещи были возвращены ему; чтобы ему предоставили подходящее жилье и обеспечили комфорт. Держи его под рукой на случай, если король захочет поговорить с ним».

Потин низко поклонился: «Как прикажет Ваше Величество».

Те же солдаты, что раздели и обездвижили шпиона, окружили меня и начали развязывать верёвки на моих запястьях. Тем временем, под новую, более живую мелодию своего флейтиста, царь Птолемей вышел из комнаты.

Так я познакомился с египетским царем и его советниками и впервые ощутил вкус жизни при царском дворе.

ГЛАВА IX

Наши покои были простыми, но вполне приличными: каменная комната с койками для всех (Мопс и Андрокл делили их), медный ночной горшок в углу, ковёр на полу и небольшая лампа, висевшая на крюке под потолком. Было даже узкое окно, выходившее на песчаный двор, где располагались солдаты. Над изгибом крепостной стены небо было тёмным и полным звёзд.

На еду нам дали по миске чечевичного супа, просяному печенью и нескольким сушёным финикам и инжиру. Еда исчезла почти сразу.

Наконец, к двери подошли двое солдат с моим сундуком. Они поставили его посреди комнаты и ушли. Я открыл крышку. Наверху лежал серебряный с чёрным деревом гребень Бетесды. Я поднял его и провёл кончиками пальцев по зубцам. Под ним лежал мешочек, полный монет, а рядом с мешочком, почти скрытый складками ткани, лежал алебастровый флакон, который мне дала Корнелия.

Я потушила лампу и легла на койку, сжимая в руках гребень из серебра и чёрного дерева. Я подумала о Диане и Эко в Риме; они будут в отчаянии, когда узнают, что случилось с Бетесдой. Как я смогу рассказать им? И будет ли у меня когда-нибудь такая возможность? Рим казался таким далёким. Меня охватило холод, и я подумала об алебастровом сосуде. Возможно, богам всё-таки было угодно, чтобы я выпила его содержимое…

Неподалёку Мопс и Андрокл тихо переговаривались. Я уже собирался попросить их замолчать, как вдруг заговорил Мопс.

«Господин, вот каким будет Рим?» «Что ты имеешь в виду, Мопс?»

Снаружи я услышал, как часовой отдал сигнал отбоя. Ветер вздохнул в верхушках высоких пальм за крепостной стеной. Мир стал очень тихим и неподвижным.

«Когда Цезарь вернется в Рим и провозгласит себя царем, таким ли будет Рим?» — спросил Мопс.

«Я все еще не понимаю, что вы имеете в виду».

«Он имеет в виду, — сказал Андрокл, видя, что вопрос его брата нуждается в пояснении, — вот что: неужели все должны будут раболепствовать, льстить и кланяться Цезарю и называть его «Ваше Величество», даже такие свободные граждане, как вы, господин?»

«Да, господин, — сказал Мопс, — и сможет ли Цезарь сказать: „Мне не нравится этот человек, так что убей его прямо сейчас!“ И вдруг, только потому, что царь Цезарь так сказал, его задушат, вот так?» Он продемонстрировал, схватив брата за горло. Андрокл присоединился к демонстрации, размахивая руками и ногами по койке и издавая рвотные звуки.

Я услышал, как Рупа, сидевшая рядом с ними на койке, весело усмехнулась, но я не увидел ничего, над чем можно было бы смеяться.

«Не знаю, ребята. Когда мы вернёмся…» Я чуть не сказал: « Если вернёмся», но не было смысла сеять сомнения, «Рим, конечно, будет другим.

Египтянами всегда правил царь; до династии Птолемеев были фараоны, правление которых насчитывает тысячи лет, со времён пирамид и Сфинкса. Но у нас никогда не было царя.

— ну, не раньше, чем через 450 лет. И ни один римлянин никогда не был царём, включая Цезаря. У нас нет опыта монархии и нет правил, на которые можно было бы опереться. Представляю, как и эта каша с войной, это будет больше похоже на пьесу, которую игроки придумывают по ходу дела. А теперь прекратите эти дебош и идите спать!

«А если мы этого не сделаем, ты прикажешь Рупе задушить нас, Мастер?»

«Не испытывай меня, Мопсус!»

Наконец они затихли, и я снова услышал вздохи ветерка в пальмах. Я изгнал из головы все мысли об алебастровом сосуде; кто, если не я, проведёт мальчиков и Рупу через грядущие опасные дни? Я сжимал гребень, пока наконец не начал подступать сон – благословенный сон, укутанный покровом забвения. В моей голове к вздохам ветерка присоединился другой звук, и я уснул под мелодию, которую играл волынщик Птолемея, повторявшуюся снова и снова.

На следующее утро мы отправились в Александрию.

По-видимому, основная часть армии останется в крепости под командованием Ахилла, в то время как царь и меньшая, хотя и значительная, вооруженная группа направятся в столицу.

Солдаты погрузили мой сундук в повозку. Другому солдату поручили управлять мулами, а я ехал сзади с Рупой и мальчиками, не связанный, как накануне, а свободный.

Дорога шла на запад, в сторону от Нила, вдоль широкого канала, который доставлял пресную воду из реки в столицу и позволял небольшим судам курсировать туда и обратно. Я размышлял, как Птолемей будет доставлен в город, и предполагал, что он прибудет на колеснице, но затем, за рядами марширующих солдат, я заметил на канале богато украшенную позолоченную баржу. На ней сидели лодочники, которые толкали её вперёд по медленному течению.

длинных шестов. Обнажённые по пояс, с мускулистыми плечами и руками, блестящими от пота, лодочники работали с изяществом и эффективностью, один за другим упираясь шестами в дно канала, а затем повторяя последовательность.

Средняя часть баржи была затенена большим шафрановым тентом, под которым я время от времени мельком видел царя и его свиту, включая евнуха Потина. Время от времени, когда со стороны канала дул лёгкий ветерок, я слышал несколько нот музыки в исполнении царского флейтиста и чувствовал холод, несмотря на усиливающуюся жару.

Было около полудня, когда к нашему фургону подошел пеший солдат.

«Ты Гордиан, прозванный Искателем?» Он говорил по-египетски, но так медленно и отчетливо, что даже я мог его понять.

"Я."

"Пойдем со мной."

«Есть проблемы?»

«Его Величество приказал мне привести вас».

«А остальные в моей группе?»

«Они остаются. Ты пойдёшь со мной».

Рупа помог мне спуститься с повозки. Я прошептал ему на ухо: «Пока меня нет, позаботься о мальчиках. Не дай им попасть в беду. Они думают, что умнее тебя, но ты сильный. Не бойся показать им, кто здесь главный. Понял?»

Он неуверенно посмотрел на меня, но кивнул.

Я позвал мальчиков. Когда они подошли к задней части повозки и наклонились ко мне, я схватил каждого за ближайшее ухо и притянул к себе. «Вы не попадёте, повторяю , не попадёте в беду, пока меня не будет. Вы будете делать так, как велит Рупа».

« Расскажет нам?» — спросил Мопсус. «Но Рупа не может говорить…» Его слова оборвались визгом, когда я потёр его за ухо.

«Ты понимаешь, о чём я. Если я вернусь и увижу, что ты меня не послушался, я буду крутить тебе ухо так, что оно оторвётся. Понимаешь?»

«Да, Мастер!» — воскликнул Мопс.

«А ты, Андрокл?»

Его брат, сочтя благоразумным промолчать, просто кивнул. Я отпустил их обоих. Крепко схватив меня за руку, солдат поспешил увести.

«Когда ты вернешься?» — крикнул Мопсус, потирая ухо.

«Скоро, я уверен», — ответил я, хотя ни в чем не был уверен.

Пробираясь сквозь ряды марширующей пехоты, солдат повел меня через дорогу и вниз по пандусу, ведущему в набережную канала, где

Королевская баржа подошла к месту причала. Лодочники воспользовались остановкой, чтобы прислониться к шестам и немного отдохнуть. Как только я ступил на борт, бригадир приказал им продолжить работу. Лодочники в передней части баржи по обоим бортам подняли шесты и опустили их. Баржа медленно начала двигаться.

Потин выглянул из-под навеса и жестом пригласил меня следовать за ним. Ступени вели вниз, в царские покои, которые находились ниже уровня воды; утопленная, затенённая зона была восхитительно прохладной.

Шафрановый балдахин смягчал яркий солнечный свет; роскошные ковры под ногами смягчали шаги. Кое-где небольшими группами стояли придворные.

Многие носили немесы – плиссированные льняные головные уборы, подобные тем, что носил Сфинкс, с различными цветами и узорами, обозначавшими их ранг, в то время как другие носили церемониальные парики на, по-видимому, обритых головах. Они расступались, пропуская меня, пока в центре баржи я не увидел царя Птолемея, восседающего на троне. Два других кресла, не менее роскошных, стояли напротив его; оба были отделаны серебром, инкрустированным кусочками чёрного дерева и слоновой кости, а их широкие сиденья были усыпаны пухлыми подушками. В одном кресле сидел Потин. Другое было пустым.

«Сядь», — сказал Потин.

Я сел и понял, что трон Птолемея стоит на возвышении. Площадка была невысокой, но достаточной, чтобы мне пришлось задрать подбородок, если бы я осмелился взглянуть на него.

Опустив взгляд, я, естественно, наткнулся на большой глиняный кувшин с крышкой рядом с ногой одного из царей. Мне пришло в голову, что этот кувшин как раз такого размера, чтобы вместить человеческую голову.

«Ты хорошо спал, Гордиан-прозванный-Искателем?»

«Вполне хорошо, Ваше Величество».

«Условия проживания были приемлемыми?»

«Да, Ваше Величество».

«Хорошо. Ты голоден?»

«Возможно, Ваше Величество».

«Тогда вам с Потином нужно поесть. Я сам никогда не голоден в полдень. Лорд-камергер, зовите еду».

Принесли небольшие столики, а на них поставили серебряные подносы, уставленные деликатесами: зелеными и черными оливками, фаршированными перцем и ореховой пастой, рыбными котлетами, посыпанными маком, просяными лепешками, подслащенными медом и вымоченными в гранатовом вине.

Несмотря на щедрое угощение, мне было трудно набраться аппетита, потому что я всё время представлял себе, что же находится в глиняном кувшине у ног царя. Пока мы с Потином ели, царский флейтист играл мелодию. Он сидел на полу, чуть поодаль за Птолемеем, скрестив ноги. Мелодия отличалась от той, что он играл накануне вечером.

Птолемей словно прочитал мои мысли. «Тебе нравится музыка?»

«Очень», – сказал я, и это показалось мне самым верным ответом. «Могу ли я спросить, кто

сочинил мелодию?

"Мой отец."

Я кивнул. Всё было так, как я и думал: Птолемей ходил под музыку отца, чтобы укрепить свою связь с Флейтистом и, следовательно, свою легитимность как преемника покойного царя. Но затем он сказал нечто, заставившее меня пересмотреть мою циничную интерпретацию его мотивов.

«У моего отца был выдающийся музыкальный талант. Своей игрой он мог заставить человека смеяться в одно мгновение, а в следующее — плакать. В его пальцах и губах была какая-то магия. Этот парень, исполняющий мелодии моего отца, улавливает ноты, но не всегда дух его произведений».

И всё же, слушать его музыку – всё это напоминает мне о моём отце так, как ничто другое. Подумайте: памятники, которые оставляют после себя люди, даже величайшие, воздействуют лишь на одно из пяти чувств – на наше зрение. Мы смотрим на изображение на монете, или разглядываем статую, или читаем написанные слова; мы видим и помним. Но как насчёт того, как человек смеялся или пел, и звука его голоса? Никакое искусство не способно запечатлеть эти стороны человека для потомков; когда человек умирает, его голос, его песня и его смех умирают вместе с ним, уходят навсегда, и наша память о них становится всё менее и менее точной с течением времени. Мне повезло, что мой отец создавал музыку, и что другие, даже не обладая его точным мастерством, могут воспроизвести эту музыку. Я больше никогда не услышу, как отец произносит моё имя, но я слышу мелодии, которые он сочинял, и таким образом чувствую его присутствие среди живых.

Я осмелился поднять глаза и взглянуть в глаза Птолемея, но царь смотрел куда-то вдаль. Казалось странным слышать от такого молодого человека столь горько-сладкие слова; но Птолемей, в конце концов, не был обычным юношей. Он был потомком длинного ряда царей и цариц, восходящего к правой руке Александра Македонского; его воспитывали в мысли о себе как о полубожестве и обладателе уникальной судьбы.

Играл ли он когда-нибудь с мальчишеской, беззаботной непринужденностью Мопса и Андрокла? Казалось маловероятным. Я истолковал присутствие его сопровождающего флейтиста как чисто политический ход, как рассчитанную уловку; в Риме так и было бы, но, глядя на Птолемея пресыщенными римскими глазами, я что-то упустил. Может быть, Птолемей был одновременно и более смертным, и более царственным, чем я думал?

«Связь между отцом и сыном — это нечто совершенно особенное», — тихо произнес я, и мои мысли приняли мрачный оборот.

И снова Птолемей словно прочитал мои мысли. «У тебя, как я понимаю, два сына. Один по имени Эко живёт в Риме, а другой, по имени Мето, путешествует с Цезарем; но того, которого зовут Мето, ты больше не называешь сыном».

«Это верно, Ваше Величество».

«Вы поссорились?»

«Да, Ваше Величество. В Массилии...»

Впервые я услышал его смех, хотя и не радостный. «Тебе не нужно объяснять, Гордиан-прозванный-Искателем. У меня было достаточно ссор с родными. Если бы мой последний военный поход удался, я бы вернулся в Александрию с двумя головами, чтобы показать их народу, а не с одной!»

Напротив меня Потин поджал губы, но если он и считал, что царь говорит небрежно, то промолчал.

Царь продолжал: «Скажи мне, Гордиан, прозванный Искателем, что говорят о Египте, откуда ты родом? Что думают граждане Рима о нашей маленькой домашней ссоре?»

Это открыло коварный путь. Я ответил осторожно. «Ваш отец, конечно же, был хорошо известен в Риме, поскольку какое-то время жил там».

(На самом деле Флейтист был изгнан из Египта бунтующей толпой и некоторое время жил в изгнании в Риме, в то время как его старшая дочь Береника воспользовалась возможностью взять на себя управление страной в его отсутствие.)