Я видел, как приближается огромный плакат, настолько широкий, насколько позволяла тропа, и вдвое выше, чем несущие его люди. Его вид вызвал бурные ликования. Когда он показался мне, я понял, почему.

В одном сражении, через пять дней после прибытия и через четыре часа после того, как Цезарь увидел противника, он разгромил Фарнака. Масштаб его победы был впечатляющим, а скорость – поразительной. На плакате огромными золотыми буквами были написаны слова: « Я ПРИШЁЛ, Я ВИДЕЛ, Я ПОБЕДИЛ» .

Всегда готовая подпевать, толпа начала повторять лаконичную хвастливую речь Цезаря. Одна сторона кричала: «Пришёл!», другая – «Увидел!». Затем все

вместе, как можно громче: «Побеждены!»

Я чувствовал зов природы с тех пор, как мы сели, и больше ждать не мог. «Думаю, я пойду, встану и схожу в туалет».

«Возьми Рупу с собой», — сказала Бетесда.

Он поднялся, чтобы пойти со мной, но я махнул ему рукой. «Нет, Рупа, есть вещи, которые я могу сделать один. Оставайся и смотри — и не влипни в неприятности!»

Бетесда бросила на меня сердитый взгляд, но я проигнорировал её. Я направился к проходу, спустился по ступенькам и пробрался сквозь толпу. Ближайшие общественные туалеты, построенные прямо над Большой Клоакой, находились неподалёку.

Эта камера была одним из самых больших общественных сооружений на Форуме, но, войдя внутрь, я оказался один. Приближалась самая захватывающая для многих зрителей часть торжества – шествие заключённых, и, вероятно, никто не хотел её пропустить. У меня был выбор, какую из десятков ям выбрать. Я пошёл по запаху в самую свежую часть комнаты и встал перед приёмником. Рёв толпы снаружи эхом разносился по каменным стенам, звуча странно далёко.

Я только начал, как кто-то вошел в комнату.

Краем глаза я заметил, что он был в жреческих одеждах. Присмотревшись, я понял, что это был дядя Кальпурнии, Гней Кальпурний. Должно быть, он покинул своё место в процессии, чтобы справить нужду. Он хмыкнул, узнав меня, подошёл к ближайшему сосуду и приготовился, поправляя одежду. Он прервал меня, и я не сразу начал снова. Он вообще не сразу начал, что было неудивительно для человека его возраста. Мы долго стояли молча.

«Сегодня жарко», — наконец сказал он, глядя прямо перед собой.

«Да», — ответил я, немного удивлённый тем, что он снизошёл до разговора со мной, пусть даже и о погоде. «Хотя, кажется, не так жарко, как вчера».

Он хмыкнул. Я вежливо отвёл взгляд, но краем глаза заметил, что дядя Гней, похоже, пытается поправить что-то, но тщетно, ибо я так и не услышал звука облегчения.

«Моя племянница очень верит в вас», — сказал он.

«Правда ли это?»

« Должна ли она это сделать?» Он слегка повернул голову и бросил на меня один взгляд. «Или ты ничем не лучше той, другой, которая пошла на самоубийство, тратя её время и забивая ей голову очередной ерундой?»

«Иеронимус был моим другом», — тихо сказал я. «Я бы предпочёл, чтобы ты не говорил о нём плохо в моём присутствии». Мой поток начался. «Скажи, ты когда-нибудь обсуждал с ним астрономию?»

"Что?"

«Иеронимус делал записи, связанные с движением звёзд и тому подобным. Ты ведь хранитель календаря, не так ли? Я думал, ты, возможно, давал ему наставления».

Он фыркнул. «Ты серьёзно думаешь, что я буду тратить время, давая священные наставления одному из приспешников моей племянницы, да ещё и иностранцу? А теперь скажи мне, Искатель, ты что, зря тратишь время Кэлпурнии? Ты нашёл что-нибудь интересное? Ты хоть немного близок к этому?»

«Я стараюсь изо всех сил», — сказал я. И в каком-то смысле это получается гораздо лучше, чем «Ты», – подумал я, – ведь дядя Гней всё равно не находил себе покоя. Неудивительно, что он был таким раздражительным!

Он фыркнул. «Как я и думал. Вы ничего не нашли, потому что нечего искать. Эта угроза Цезарю, которая пожирает мою племянницу, — полностью воображаемая, созданная из ничего этим гаруспиком Порсенной».

«Если это правда, то почему кто-то убил Иеронима?»

«Ваш друг совал свой нос в чужие дела — дела влиятельных и опасных людей. Кто знает, какую неловкую или компрометирующую информацию он мог раскрыть, не имея к Цезарю никакого отношения?

Козел отпущения, безусловно, кого-то оскорбил, но его смерть вряд ли является доказательством заговора против Цезаря».

То, что он сказал, имело смысл, но я вдруг вспомнил загадочный «ключ».

что Иероним упомянул в своём дневнике. Я повторил эти слова вслух.

«Оглянитесь вокруг! Истина не в словах, но слова можно найти в истине».

«Что, во имя Аида, это должно значить?»

«Хотел бы я знать», — сказал я. И тут, словно из ниоткуда, меня осенило воспоминание, и я вдруг ощутил холодок.

«Что это за выражение у тебя на лице?» — спросил дядя Гней.

Я вздрогнул. «Давным-давно, в общественном туалете здесь, на Форуме, меня чуть не убили. Клянусь Геркулесом, я почти забыл! Это было тридцать пять лет назад, во время суда над Секстом Росцием, когда я впервые работал с Цицероном. Наёмный убийца последовал за мной в туалет возле храма Кастора.

Мы были одни. Он вытащил нож...

«Все это очень интересно, я уверен, но, может быть, вы могли бы оставить человека в покое!»

Я тут же повернулся и ушёл, почти пожалев дядю Гнея. Судя по тишине, он ещё не успел справить нужду.

Толпа стала ещё гуще, чем прежде. Я тщетно искал проход. Шум криков и смеха был оглушительным.

Я понял, что мне не хочется возвращаться на своё место на трибунах. Я уже достаточно насмотрелся на обречённых, униженных заключённых, на Цезаря в его церемониальном

колесницы, а также ликторов, кавалерийских офицеров и марширующих легионеров.

Мне вдруг захотелось оказаться где-нибудь в другом месте. Я пошёл прочь от торжества, от давки и шума. Наконец, окольным путём наименьшего сопротивления, я оказался у Фламиниевых ворот в старой городской стене.

Я продолжал идти. Пройдя через ворота, я оказался за пределами города, на Марсовом поле. В моём детстве большая часть этой территории была буквально полем с обширными плацами для парадов. Некоторые участки Марсова поля оставались нетронутыми, но при моей жизни большая его часть была застроена новыми домами, храмами и общественными зданиями. Это место стало одним из самых оживлённых районов Рима.

Но в этот день улицы были почти пустынны. Из-за Капитолийского холма, который теперь возвышался между мной и Форумом, я всё ещё слышал рёв толпы, но всё слабее по мере того, как я продолжал идти к большой излучине Тибра. Я ощущал свободу и избавление – от надменного дяди Гнея, от Цезаря, от Кальпурнии, от моей капризной жены и даже от Рупы, моей постоянной спутницы в последние дни.

Наконец я добрался до нового района магазинов и квартир, который возник вокруг театра Помпея, куда я приехал навестить Арсиною.

Была ли она все еще там, вернулась в свою высокую тюрьму, но теперь одна, без Ганимеда, который бы заботился о ней?

Я прошёл мимо пустых портиков. Все магазины были закрыты. Я подошёл ко входу в сам театр. Ворота были открыты и безлюдны. Я вошёл внутрь.

Ряды были пусты. Я смотрел вверх, ряд за рядом, заворожённый игрой солнечного света и тени на повторяющихся полукругах, до самого верха, где стоял храм Венеры. Погруженный в раздумья, я медленно поднимался по ступеням.

Я вспомнил ожесточённые споры, разгоревшиеся, когда Помпей объявил о своих планах построить театр. Веками консервативные жрецы и политики препятствовали строительству постоянного театра в Риме, утверждая, что такая расточительность приведёт римлян к такому же упадку, как греки, помешанные на театре. Помпей обошёл их возражения, добавив к комплексу храм, чтобы всё сооружение можно было освятить как религиозное сооружение. Проект был продуманным: ряды театральных сидений также служили ступенями, ведущими к святилищу на вершине.

"Ты слышишь меня?"

Я был не один. На сцену вышла одинокая фигура с белой бородой, одетая в разноцветную тунику.

«Я спросил: вы меня слышите там, наверху? Не кивайте просто так. Говорите».

«Да!» — крикнул я.

«Не нужно кричать. В этом-то и вся суть: акустика. Я почти не говорю.

Сейчас громкость выше обычной, но вы же прекрасно меня слышите, не так ли?

"Да."

«Хорошо. Ля-ля-ля, ля-ля-ля. Фо-ди-да, фо-ди-да». Он продолжал издавать какие-то бессмысленные звуки. Я понял, что он артист, разминающий горло, но всё равно рассмеялся вслух.

«Ну, я вижу, вы будете лёгкой публикой!» — сказал он. «Сядьте. Слушайте».

Вы можете помочь мне с выбором времени».

Я сделал, как мне было сказано. В конце концов, я пришёл сюда в поисках спасения. На какое спасение лучше было надеяться, чем на несколько мгновений в театре?

Он прочистил горло, а затем принял драматическую позу. Когда он снова заговорил, его голос был совершенно иным. У него был глубокий, тёмный тон, полный причудливых интонаций. Это был голос актёра, натренированного завораживать.

«Друзья и соотечественники, добро пожаловать на спектакль. Я — драматург. Это пролог — мой шанс рассказать вам, что думать о истории, которую вы сейчас увидите. Я мог бы позволить вам просто посмотреть спектакль и составить собственное мнение, но, будучи капризным римлянином, я знаю, что не стоит доверять вашему мнению.

Ах, точно, освистывание и освистывание..." Он изменил позу. "Ну и что? освистывание и освистывание!"

Я оказал ему услугу, вызвав, как мне казалось, весьма непристойную насмешку, затронув его мать.

«Вот так-то лучше», — сказал он и продолжил свой монолог. «Я знаю, зачем вы все здесь собрались: чтобы отпраздновать удачу великого человека. Не удачу великого человека; это было бы другое дело — и другой человек».

Я услужливо рассмеялся этой остроте, которая явно была попыткой уколоть Цезаря, спонсора предстоящих спектаклей. Возможно, мой смех прозвучал несколько натянуто, но Децим Лаберий – теперь я узнал этого человека, одного из ведущих драматургов и исполнителей римской сцены – казалось, не заботился об искренности моей реакции, лишь бы я давал ему символический ответ, помогая ему с выбором момента.

«Но почему я здесь?» — продолжил он. «Если говорить откровенно, я бы предпочёл сейчас быть дома, с поднятыми ногами и уткнувшимся в книгу. Хватит с меня всей этой суеты и празднеств; это действует на нервы старику. И вот я здесь, с новой пьесой, поставленной по заказу, и почему?

Потому что я отчаянно хочу обойти этого дурака Публилия Сира и получить приз? Нет! Мне не нужен приз, чтобы понять, что я лучший драматург, чем этот болтливый вольноотпущенник.

«Нет, я здесь, потому что Богиня Необходимости принуждает меня. В какие глубины унижения она меня ввергла, здесь, на закате моей жизни? Вы видите меня дважды тридцатилетним, сломленным человеком. Когда мне было тридцать — или, скорее, полтридцати — о, как я был молод и горд! Никакая сила на небе или на земле не могла склонить меня к своей воле. Ни мольбы, ни подкуп, ни уговоры, ни

Угрозы могли бы меня ни на йоту тронуть. Но теперь — посмотрите, как я прыгаю! Лаберий совершил резкий прыжок и едва удержался от падения кубарем; его неловкость была настолько убедительной, что я рассмеялся в голос. Он на мгновение замер, словно ожидая, пока стихнет смех огромной аудитории. «Совершенно неподобающее занятие для человека моих лет! Так почему же я прыгаю? Потому что этого требует некий человек.

«Нет, это несправедливо. Этот парень не требует . Он просит. Он вежливо просит. Он говорит: «Лаберий, дорогой друг, лучший и смелейший из драматургов, не будете ли вы так любезны...» И Лаберий — прыгает!» Он совершил ещё более резкий прыжок, с ужасающим восстановлением.

«Вот в чём загвоздка: ему совершенно всё равно, что я стою здесь и жалуюсь; он просто принимает моё бормотание за комплимент. Смотри, он теперь смеётся!» Лаберий указал на почётную ложу посреди кресел, которая была так же пуста, как и весь остальной зал. Он покачал головой. «Горьки повороты судьбы. Мой собственный успех сделал меня рабом другого.

Ослепительная жемчужина славы превратила меня в украшение для другого. Мой дар слова делает меня… немым. Но, о, как же я могу прыгнуть!» Он снова прыгнул, но в этом прерывистом движении было что-то скорее жалкое, чем абсурдное, скорее жалкое, чем смешное. Я совсем не смеялся.

Он склонил голову набок. «Помнишь игру, в которую мы играли мальчишками, под названием «царь горы»? Ну, какое-то время я представлял, что почти достиг вершины этой горы, но потом упал, и теперь я внизу – как и все вы – смотрю на победителя, который так высоко надо мной, что мне приходится щуриться, чтобы его разглядеть». Дрожащим детским голосом, таким странным, что у меня по коже побежали мурашки, он процитировал песенку, которую пели мальчишки, играя в эту игру:

«Ты будешь королём

если ты можешь цепляться

на высоту.

Сделай это

чтобы доказать свою правоту,

отправить их кувыркаться

изо всех сил!»

Я подалась вперёд, больше не притворяясь внимательной публикой, а искренне заворожённая. Его голос вызвал в моём воображении образы играющих мальчишек, таких, казалось бы, безобидных в своём стремлении к соревнованию. Но я также видела поля трупов и головы на кольях – ужасные последствия этих детских игр, перенесённые в мир мужчин. Я вспомнила, как полноправно актёр может владеть сценой, управляя эмоциями зрителей изменением тона голоса или простым пожатием плеч.

«А, но, похоже, я всё равно стал слишком большим для своей тоги», — сказал Лабериус со вздохом. «Меня нужно было немного приструнить. Разве мы все не были такими, о…

Люди в тоге? Мы забыли, как устроен мир. Не все могут быть первыми, и удержать высший ранг труднее всего. С вершины успеха путь только вниз. У человека есть день и он падает; его преемник, в свою очередь, падёт, и его преемник, и так далее. Только бессмертные твёрдо держатся за своё место во вселенной, в то время как всё вокруг них меняется в мгновение ока бога.