Внезапно я узнал его: Биррию, одного из самых почитаемых гладиаторов Милона. Он принимал непосредственное участие в схватке с Клодием в тот день на Аппиевой дороге. Он также был…

Один из гладиаторов, который отдыхал с Фаустой в её ванне, когда я её встретил. Я удивился, что Мило не взял Биррию с собой, зная репутацию раба как опытного убийцы. Возможно, Биррия была частью приданого Фаусты и поэтому осталась с ней. Он сильно набрал вес с тех пор, как я видел его в последний раз, и это были не только мышцы.

Биррия оставил нас в прихожей, а сам пошёл объявлять о нашем прибытии. Дом оказался ещё мрачнее и безличественнее, чем я ожидал. Однако одна деталь всё же привлекла моё внимание. Она меня сильно вздрогнула.

У римских вельмож был обычай выставлять бюсты своих прославленных предков в нишах в прихожих домов. В прихожей Фаусты была всего одна ниша и один бюст. Проходя по маленькой комнате и поворачиваясь на каблуках, я внезапно оказался лицом к лицу с изображением Луция Корнелия Суллы, диктатора.

Я встречался с ним однажды. Как и многие другие, я был очарован

— и немного испуган. Жажда наслаждений и жестокости исходила от него, словно жар солнца в середине лета; люди отворачивали лица в присутствии Суллы, боясь обжечься.

Его пример – победа в кровавой гражданской войне, достижение абсолютной власти и использование её для обезглавливания врагов, реформирование государства по своему образу и подобию, а затем отказ от него – преследовал Рим на протяжении двух поколений. В зависимости от политической точки зрения, его наследие либо нарушило Конституцию, либо не смогло её достаточно укрепить – и в любом случае породило череду катастроф, которые через десятилетия привели к настоящему моменту: Республика парализована, а Рим, затаив дыхание, ждёт появления второго Суллы. Он умер уже больше тридцати лет назад, но взгляд с мраморной статуи в прихожей Фаусты всё ещё леденил кровь.

Откуда-то из глубины дома до меня донесся мужской крик. Слова были неразборчивы, но тон был гневным и унизительным. Кто кричал? На кого кричали?

Чуть позже Биррия вернулся. Был ли он ещё более угрюм, чем когда уходил? С таким уродливым лицом трудно было сказать. «Хозяйка не может принять тебя сегодня», — сказал он.

«Нет? Возможно…»

«Я назвала ей твоё имя. Она знает, кто ты. У неё нет времени видеться с тобой».

«Возможно, вы могли бы вернуться и назвать другое имя».

Он нахмурился. «Что бы это могло быть?»

«Кассандра. Скажи ей, что я хочу поговорить о Кассандре».

«Это ничего не изменит. Лучше уходи». Он подошёл ко мне, расправив свои могучие плечи, чтобы преградить мне путь. Он не остановился, а налетел прямо на меня, заставив меня споткнуться и отступить назад. Позади меня Давус издал угрожающий хрип. Я оглянулся и увидел на его лице хмурое выражение, под стать гладиаторскому. Я чувствовал себя человеком, попавшим между двумя храпящими быками.

Из-за спины Биррии я услышал пронзительный женский голос: «Нет!

Биррия, прекрати! Никаких ссор перед изображением Папы! Я всё-таки решила увидеть Искателя. Я… я хочу его увидеть. — В её голосе звучали какие-то странные жалобные нотки, словно она просила разрешения.

Биррия остановилась и посмотрела на меня сверху вниз, затем поверх моей головы на Давуса. Я учуял запах чеснока в его дыхании – гладиаторы едят его для силы – и сморщил нос. Наконец он отступил назад, уступая дорогу.

«Как пожелаете, сударыня», — сказал он, пристально глядя на меня.

Мы с Давусом прошли мимо него к Фаусте. Вместо того чтобы ждать, она отвернулась, когда мы были ещё в нескольких шагах, и повела нас по тёмному коридору. «Сюда. Следуйте за мной».

Куда мы пойдём?.. Не в сад, думаю. Нет, точно не в сад. Поговорим… в комнате Байи. Да, этого будет достаточно.

Она держалась на несколько шагов впереди меня. Я не мог оторвать взгляд от копны рыжих волос, заколотых на макушке, и от покачивания её пышного зада под оранжевой столешницей. Я с удивлением заметил – до сих пор ей удавалось это скрывать – что одна рука у неё на перевязи, и что она слегка прихрамывает.

Попала ли она в аварию?

Комната, которую она называла комнатой Байи, представляла собой узкую нишу в конце зала. Свет проникал только из дверного проёма. Под потолком висели лампы, но ни одна из них не горела, поэтому в комнате было темно и сумрачно. Тем не менее, я понимал, откуда у комнаты такое название. Пол был выложен мозаикой из множества оттенков зелёного и синего, с золотыми вкраплениями, изображавшей различных существ.

Глубокая картина – осьминоги, киты, дельфины, рыбы – обрамленная изображениями ракушек. Стены комнаты были расписаны видами вилл, возвышающихся над морскими скалами Байи. Я подошёл ближе, теряясь в картине, пока голос Фаусты не позвал меня обратно.

«Почему бы вам двоим не сесть вон там, на стулья в дальнем конце комнаты?» — сказала она. «Я сяду здесь, рядом с дверью».

«Должно быть, эта комната очень красивая, когда она хорошо освещена», — сказал я, садясь и жестом предлагая Давусу сделать то же самое.

«О, да. Мой брат Фауст раньше владел этим домом. Он фактически не жил здесь; он использовал его только как своего рода гостевой дом, место, которое сдавал гостям и друзьям. Фауст был тогда ужасно богат. Он тратил огромные деньги на светильники, каменную кладку и тому подобное. Он обожал эту маленькую комнату больше, чем любую другую. Мозаики и настенные росписи предназначены для того, чтобы смотреть на них ночью при свете лампы. Это поистине волшебное место, когда видишь его таким образом. Днём здесь довольно тускло, не правда ли? И его можно было бы немного отреставрировать. Я думаю, художники не совсем понимали, что делают. Местами ужасно много шелушения и отслоений.

Конечно, я не могу позволить себе переделать всё как следует, да и Фауст сейчас тоже. Но как только война закончится, его судьба изменится к лучшему. Богатые сторонники Цезаря потеряют головы вместе со своими поместьями, а такие, как Фауст, получат то, что им причитается. Именно так мой отец вознаградил своих сторонников, отдав им лучшую часть добычи, захваченной у врагов.

Помпей сделает то же самое, если у него есть хоть капля здравого смысла. Как ты думаешь, Гордиан? Разве Помпей хоть наполовину такой же человек, каким был мой отец?

«Вдвое больше человека, но наполовину больше монстра», – хотел я сказать, но прикусил язык. Мне показалось, что она меня дразнит, но выражение её лица было трудно разглядеть. Она сидела спиной к двери, так что свет падал сзади, и её лицо было в тени.

«Так ты думаешь, что победит Помпей?» — спросил я. «В свете недавних событий я мог бы подумать…»

«Ты имеешь в виду это дело с моим мужем и Целием?» Я не видел её лица, но слышал отвращение в её голосе. «Как только до Рима дошёл слух, что Милон ускользнул из

Массилия, сам Исаврик пришёл сюда допросить меня. Он полагал, что, поскольку я всё ещё замужем за Милоном, я смогу рассказать ему, чем занимается мой муж, хотя мы с Милоном не виделись годами и не переписывались месяцами. «Ты думаешь, я могу читать мысли Милона на расстоянии нескольких сотен миль?» — спросил я его. «Ты думаешь, я могу предсказать, что этот глупец выкинет дальше?» Я выгнал Исаврика из дома, и он до сих пор не вернулся.

Я кивнул. Учитывая состояние дома Фаусты, консул, вероятно, решил, что она не представляет угрозы и не стоит за ней присматривать. Я беспокойно заёрзал на стуле, раздражённый тем, что не могу ясно разглядеть её лицо.

Фауста вздохнула: «Судьба была жестока к Милону. Жестока к нам обоим.

Если говорить совершенно откровенно – а я буду с вами ещё откровеннее, чем с Исавриком, – я ничуть не удивился, услышав о побеге Милона из Массилии и возвращении в Италию. Не удивился я и его связи с Марком Целием.

Каждый из них выбрал своего лидера. Оба они жестоко подвели их: Помпей бросил Милона, а Цезарь отодвинул Целия. Милон и Целий словно два сироты, которые сблизились, чтобы не быть одинокими. Должно быть, таких, как они, было много: и больших, и маленьких, каждый из которых чувствовал себя брошенным тем лидером, которого выбрал, и злым и обманутым из-за перспективы победы одного из этих лидеров. Почему бы не отвернуться и от Цезаря, и от Помпея и не найти третий путь к будущему? В этом есть смысл — если им это удастся.

«Могут ли они?»

«Откуда мне знать? Я что, похожа на Кассандру?»

Я вздохнул. «Насколько хорошо вы её знали?»

«Кто-нибудь действительно знал Кассандру? Конечно, именно поэтому вы и пришли. Не для того, чтобы расспросить о Майло или обо мне, а потому, что я пришёл на похороны Кассандры, и вы хотите поговорить о ней. Я прав?»

"Да."

Она кивнула. «Однажды я нашла её на рынке. Я пригласила её сюда. Она уставилась на пламя и впала в истерику. Я выслушала её, дала ей несколько монет и отпустила. Почему?

Нет? Каждая женщина в Риме с нетерпением ждала, что скажет им Кассандра.

«И что она тебе сказала?»

Фауста рассмеялась. «Какая-то ерунда, полная ерунды. Честно говоря, я ничего не поняла. Наверное, я слишком буквально воспринимаю подобные вещи. Почему оракулы и предзнаменования всегда такие туманные? Называйте трюфель трюфелем, вот что я говорю! Я никогда не любила пьесы и поэзию по той же причине. Я терпеть не могу метафоры и сравнения».

«Кассандра не предсказала возвращение Милона и его союз с Целием?»

Фауста пожала плечами и слегка поморщилась – я услышала её шипение – поправляя руку на перевязи. «О, кажется, там было что-то про медведя и змею. И двух орлов. Медведь – это Майло?

Был ли змеёй Целий? Орлы — Помпей и Цезарь? Или всё было наоборот? Ваше предположение так же верно, как и моё.

Она вздохнула. «Майло всегда интересовался подобными вещами гораздо больше, чем я».

"Действительно?"

«О, да. Он всегда очень серьёзно относился к предзнаменованиям. Сейчас, пожалуй, даже больше, чем когда-либо».

«Почему ты так говоришь?»

«Потому что», — она тяжело вздохнула, — «в тот роковой день, когда умер Клодий, Милон видел множество дурных предзнаменований ещё до того, как мы двинулись по Аппиевой дороге. Он видел стервятника, летящего вниз головой, а затем трёхлапую утку, перебежавшую нам дорогу, — по крайней мере, так он утверждал.

Позже, когда в тот день всё пошло наперекосяк, Милон всё бормотал: «Мне следовало обратить внимание на знаки; мне следовало знать, что будет беда; нам вообще не следовало отправляться в путь; нам следовало остаться дома». Вы, вероятно, никогда не видели его в этой стороне. Он мало говорил о предчувствиях и тому подобном, разве что со мной, потому что Цицерон так насмехался над ним за его суеверность. Но Милон всегда высматривал предзнаменования. Много ли это ему принесло пользы! Какой смысл видеть падающую звезду, если она летит прямо на тебя?

Я кивнул. «Ты говоришь, что я пришёл только спросить о Кассандре, а не о тебе и Майло, но это не совсем правда. Ты бы принял это как должное?

Будет неправильно, если я задам вам личный вопрос?

«Спроси и узнаешь».

«Почему ты всё ещё замужем за Милоном? Ты не поехала с ним в Массилию, а осталась здесь, без надежды на его возвращение. Почему бы тебе не развестись с ним, чтобы снова выйти замуж?»

Она фыркнула, и на мгновение мне показалось, что я ее обидел.

Но её раздражение было на судьбу, а не на меня. Как и многие люди, обременённые сожалениями, она не прочь была высказать свою горечь малознакомому человеку. «Один развод в наши дни стал практически нормой, не так ли? Я имею в виду, среди светской публики. Но два развода — ну, это уже начинает выглядеть несколько беспечно, не правда ли? Мой первый муж развёлся со мной в наказание за то, что я наставила ему рога. С Майло это не было проблемой. Майло, кажется, даже нравилось быть рогоносцем. Это давало ему повод выплеснуть свою ярость. Это… возбуждало его. Он никогда не был таким тигром в постели, как сразу после того, как застал меня с другим мужчиной.

Такой сильный. Такой… жестокий. Боюсь, я уже привык к таким вещам.

Она поправила перевязь и прошипела: «Но я отвлеклась. Я осталась замужем за Майло, потому что это было достойно уважения.

Хотите верьте, хотите нет, но это всё ещё имеет для меня значение. Я дочь Суллы. Я не позволю людям говорить, что я бросила мужа только потому, что он попал в беду.

Осуждение за убийство и пожизненное изгнание едва ли казались мне «небольшой проблемой», но мои стандарты во многом отличались от стандартов Фаусты. «Или, может быть, – сказал я, – в конечном счёте ты верил Милону? Что ты предвидел время, когда он с триумфом вернётся в Рим, обезглавливая своих врагов, как твой отец обезглавил своих, став первым мужчиной в Риме, а ты – первой среди женщин?» Я с холодком осознал, что такое действительно может случиться. Вернётся ли Цезарь или Помпей, тем временем Милон и Целий смогут осуществить свой безумный замысел и стать властителями Рима.

Такое никогда не произошло бы без пролития большого количества крови.

Она издала презрительный звук. «Не сравнивай Майло с моим отцом! Он знал, как подчинить себе этот город,

Вместо того, чтобы позволить волчице укусить себя за задницу. Мы больше никогда не увидим подобного ему – ни в Цезаре, ни в Помпее, ни уж тем более в Милоне. Лучшее, на что я могу надеяться, – она замялась, но внезапный всплеск эмоций оказался слишком силён, чтобы сдержать его, – лучшее, на что я могу надеяться, – это стать вдовой Милона. Тогда люди пожалеют меня. И будут уважать! Они скажут: «Бедная Фауста! Она так страдала во втором браке. Но она же была рядом с этим глупцом до самого конца, не так ли? Она доказала свою храбрость. Она была поистине дочерью Суллы!»

Я долго размышлял над этим, мечтая разглядеть её лицо получше. Но свет снаружи становился всё ярче по мере того, как наступало утро, и её черты ещё глубже погружались в тень. «Не совсем понимаю», — признался я.

«Я бы и не ожидал этого. Ты не из тех, кто считается.