Пыль вихрилась под тяжёлыми гусеницами наших паромобилей, вздымалась седыми столпами и оседала на броне серым, бархатистым налётом, словно погребальный саван. Ветер выл в узких расщелинах каньонов, принося с собой глухое эхо далёких обвалов — где-то там, в невидимой глубине, камни катились в бездну с сухим, костяным стуком, как игральные кости. Свинцовая небесная хмарь над нашими головами наливалась чернильной тьмой; низкие брюхатые тучи ползли медленно и неотвратимо, словно жирные черви.

Место посадки капсулы выглядело рваной раной на иссохшем теле Кровавой Пустоши. Глубокая, полукилометровая борозда, пропаханная в каменистой почве, заканчивалась широким кругом выжженной до обугливания земли. Всё вокруг было густо усеяно мелкими и крупными обломками, похожими на осколки костей растерзанного исполина. Посадка, вне всякого сомнения, была жёсткой, аварийной. Но я гнал от себя дурные мысли. Даже если внутри не уцелело ни одной живой души, даже если от сложнейших механизмов не осталось ничего, кроме самой капсулы, то даже пласталь, из которой были изготовлены большинство деталей обшивки и несущих элементов, должна была с лихвой покрыть абсолютно всю суету, что мы устроили ради спасения гипотетического соотечественника. Мы уже не прокатились зря. Холодный, циничный расчёт оттеснял на задний план тревогу командира.

Мы замедлили ход у самого края ложбины. Диги остановили паровые двигатели — и машины замерли, тяжело пыхнув паром, словно два уставших после долгой погони зверя. Пыль ещё не успела осесть, а я уже спрыгнул с брони и первым делом отослал медвежат погулять подальше. Не хватало чтобы питомцы с таким трудом взращённые поймали шальную пулю. Иллиумовый меч в ножнах на поясе качнулся, ударив по бедру, а верный револьвер «Десница» в кобуре привычно и приятно оттягивал бедро. Я вскинул руку в открытом приветственном жесте, одинаково понятном и послам, и разбойникам, и пошёл навстречу дюжине всадников в тусклой чешуйчатой броне. Их чёрные цезари недовольно фыркали, переступали с лапы на лапу, впиваясь мощными когтями в иссохшую почву. Чёрное знамя с вышитым гербом — серебряная корона на чёрном, как сама бездна, поле — лениво полоскало на длинном древке.

— Это дружинники Благородного Дома ван дер Бас…

Я обернулся. Следом за мной, без единого звука, шла Ами. Её походка — лёгкая, бесшумная, как у степной кошки, ступающей по опавшей листве. Коса перекинута через плечо, а рука лежала на эфесе «Медвежьей Сабли» — верный признак внутреннего напряжения воительницы. Соболь тоже спрыгнул с паромобиля и шёл рядом, тяжёлой, основательной поступью хозяина, твёрдо стоящего как на земле, так и на палубе. Чор остался позади, рядом с машинами, сжимая в руках свой АКГ-12. Он был готов прикрывать нас. Ему не было никакой надобности приближаться к всадникам. Диги уже заняли места стрелков в турелях паромобилей, их пулемёты были готовы в любую секунду помножить все преимущества кавалерии в мобильности на ноль. А за спинами, в лиловом небе, величественно и безмолвно плыл по воздуху наш «Золотой Дрейк», наш козырной туз, наш последний аргумент. Возможно, наша троица и смотрелась бы бледно и неубедительно против дюжины закованных в доспехи всадников. Но сокрушительный перевес в технике был на нашей стороне. И хотя я прекрасно понимал, что сверхъестественные возможности Восходящих могут нивелировать и это преимущество, в качестве аргумента в грядущих переговорах это должно было сыграть свою решающую роль.

Таков был план.

Ами подошла ближе. Она не шла — она скользила над землёй, и пыль, казалось, не смела подниматься под её лёгкими шагами.

— Это ван дер Басы, Кир, — голос её был тих, словно шёпот сухого ветра в тростнике, но в этой тишине звенела сталь. — Дом бедный, почти нищий, но известный своей болезненной гордостью. Их глава — Кеес ван дер Бас. Серебряный Восходящий. Дуэлянт. Говорят, он десять больших циклов назад в Аркадоне зарубил, шестерых знатных вельмож на Фионтаре, пока его не упекли в родовой замок остыть. После того про него ничего не было слышно. Похоже, что нам повезло наткнуться именно на него.

— Почему ты так уверена, что здесь именно он? — спросил я, не отрывая взгляда от неподвижной группы всадников.

— Знамя, — коротко пояснила она, и её палец едва заметно качнулся в сторону чёрных полотнищ. — Корона серебряная. Если бы тут были только его воины, она была бы просто белой, вышитой нитью. Серебро — знак личного присутствия главы дома.

Я молча кивнул, пальцы сами собой огладили стальное яблоко меча, выполненное в виде черепа. Наши отношения с Ами были похожи на прочную, кованую цепь. Мы доверяли друг другу безоговорочно, я — её интуиции, она — моей силе, но звенья этой цепи всегда были холодны. Её мотивы, её знания всегда были недосказаны, окутаны туманом намёков. И сейчас её слова не столько информировали, сколько предупреждали.

Дуэлянт? Здесь, в этой забытой Едиными глуши? Зачем спасательная капсула небесных людей прославленному дуэлянту, убийце аристократов? Видимо, она была ему зачем-то очень нужна, если он не поленился добраться сюда лично, во главе своего жалкого отряда. Всё это было донельзя странно.

Мы неторопливо спустились в ложбину, и каждый наш шаг отдавался в наступившей тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра. Всадники оставались неподвижны. Они ждали. За их спинами чернела покорёженная и почерневшая при входе в атмосферу капсула, и из узкой щели пробитого люка сочился болезненный, фосфорический свет. И тут я увидел её. К седлу одного из иссиня-чёрных цезарей была привязана тонкая, поблёскивающая цепь. А на другом её конце, на коленях в пыли, в унизительном ошейнике — стояла хрупкая женская фигурка. Эластичный комбинезон синего цвета плотно облегал её фигуру, как вторая кожа, как перчатка руку хирурга, а молния на груди была провокационно расстёгнута, открывая не только треугольник молочно-белой кожи, но и верхнюю часть вздымающихся в такт прерывистому дыханию тугих полушарий груди. Размер третий. Не меньше, — отметил разум, и я с трудом отвёл взгляд.

На комбинезоне не было ни знаков отличия, ни нашивки с именем — скорее всего, она была обычным пассажиром, а не членом экипажа. Длинные, спутанные волосы цвета спелой пшеницы падали на лицо, не давая рассмотреть его в подробностях, но сама фигура, изгиб соразмерных и соблазнительных женских форм и наклон плеч, эти волосы… они были знакомы до боли. Горло прихватило спазмом.

Светлана.

Сердце моё не пропустило удар — оно остановилось. Мир не качнулся — он треснул, как стекло под ударом молота, и сквозь эту трещину в мою душу хлынул ледяной ужас. Я похоронил её. Своими собственными руками. Я помню тяжесть её костей, завёрнутых в саван. Надежда, острая и мучительная, распустилась в моей груди ядовитым цветком, смешанная с первобытным ужасом. Как такое может быть? Это что? Галлюцинация? Изощрённая ловушка? Разум мой, цепляясь за спасительную логику, отчаянно сопротивлялся, шепча: невозможно, это невозможно, она мертва, ты сам это видел. Но фигура в пыли шевельнулась, вскинула голову, и внутри меня что-то взорвалось — слепая, иррациональная радость, смешанная с животной паникой.

— Синий комбинезон, — раздался рядом ровный, спокойный голос Соболя, вырывая меня из оцепенения. — Локи говорил, что по цвету комбеза колонистов «Хельги» разделяли. Синий — это специалист… Интересно, какая у неё специальность?

Он сказал это так буднично, словно и не заметил её сходства со Светланой. А может, заметил, и именно поэтому, видя моё состояние, попытался вернуть меня на твёрдую почву фактов, не бередить только-только начавшую заживать рану.

С породистого иссиня-чёрного цезаря одним плавным, отточенным движением соскочил высокий стройный мужчина в длинном плаще с серебряной оторочкой. Вся фигура, каждый жест дышали надменностью. Походка неторопливая, пружинистая, как у павлина, обходящего свои владения, — казалось, впечатывала в пыльную землю невидимые печати его права на эту землю. Лицо этого субъекта было из тех, что называют аристократическим. Тонкие, правильные черты, высокий лоб, орлиный нос и вечная, чуть презрительная ухмылка, что кривила болезненно тонкие губы. Я заметил и зирдиновый меч в богато украшенных ножнах у бедра, и тяжёлый револьвер на другом, и небольшой круглый щит на предплечье — он тоже отливал тусклым светом зирдина. Фрейм на мгновение блеснул серебром интерфейса, когда я мысленно вызвал справку.

Кеес ван дер Бас.

Народ: Изгои.

Ранг: Серебро.

— Всё, что упало с небес на землю Дома ван дер Бас, принадлежит Дому ван дер Бас, — громко, с театральной расстановкой произнёс он, и неприятный голос, звонкий, с металлическим оттенком, разнёсся по ложбине, отражаясь от скал. — Люди. Вещи. Эта капсула. И эта пленница. Уходите, пока я милостив.

— Я — Кир из Небесных Людей, — представился я, и эти простые слова стоили неимоверных усилий.

Голос прозвучал ровно, может быть, даже слишком ровно, словно я зачитывал протокол.

— А вы, сударь, кто будете?

— Кеес ван дер Бас, Патриарх Дома! — ответ прозвучал так, будто он объявлял о восходе солнца.

Я кивнул. Всё было предельно понятно. И шагнул ещё ближе, чувствуя, как под моей кожей бушует ледяная буря. Добиться этого внешнего спокойствия было неимоверно сложно. Мысль о Светлане, о её призраке, стоящем на коленях в пыли, билась в груди обезумевшей птицей.

— Капсула и её пассажиры — наши, ван дер Бас. Люди в ней — наши соотечественники, а сама капсула — наша собственность. Прошу вас вернуть нам то, что по праву принадлежит нам.

— Я так не думаю, — он лениво качнул головой, и ухмылка его стала шире. — Я на своей земле, в своём праве.

— Зато я так думаю, — отрезал я, и холод в моём голосе, кажется, заставил даже ветер на миг притихнуть. — И я настоятельно прошу вас передумать, иначе это может привести нас к совершенно ненужному и… Весьма обильному пролитию крови. Соглашайтесь, ван дер Бас. Сила на нашей стороне.

Я едва заметно кивнул в сторону неба, где за нашими спинами величественно висел наш воздушный корабль, наш недвусмысленный аргумент. Он проследил за моим взглядом, и на его лице отразилось нечто похожее на скуку. Затем он усмехнулся.

— Знаете, Кир из Небесных Людей, я хоть и пребываю в изгнании, но по старой своей привычке внимательно слежу за большинством Восходящих Поднебесного Аркадона. И про вас я наслышан немало.

— И что же вам такого обо мне известно? — я сам не заметил, как облизал пересохшие губы и провёл ладонью по стальному черепу на своём мече.

— Например, то, что многие знают вас под прозвищем Кровавого Генерала. И отнюдь не за ратные подвиги на поле брани, а за то, что вы, не моргнув, покрошили из пулемётов перепившихся безоружных манаанских мужиков. Знаете… Я именно такого поведения от вас и ожидал, едва завидел вас верхом на гиппоптере. Вы пришли на мою землю и козыряете у меня дома своим мнимым перевесом в силе. Поведение мужлана, не находите? Так вот, нет. Ван дер Басы никогда не отступали, никогда не сдавались и никогда не отдавали своего. И я не стану первым, кто эту славную традицию нарушит. Вы жаждете крови на моей земле? Так извольте, я угощу вас ею.