Меня часто спрашивали, как я стал писателем.

А никак. Никогда им не был, не стал и становиться не собираюсь. В моем окружении слово «писатель» – в лучшем случае пренебрежительное прозвище, которым награждают людей никчемушных, бездельников и лоботрясов. В худшем – весьма постыдное занятие, под стать забиванию гвоздей лбом в полено. И в самом деле, большинство моих многочисленных и непричастных к литературе родственников, друзей, приятелей, сотрудников и знакомых не понимает, какого черта тратить время, силы и здоровье на нечто, не приносящее существенного дохода, зато в изобилии оделяющее стрессами, самокопаниями, психозами и недовольством собой. Шила в мешке не утаишь, поэтому литератором, или, если угодно, сочинителем, мне приходится себя признавать. Но не писателем – это слово вызывает у меня симптомы идиосинкразии, слабоумия и бытового сифилиса.

Столь же часто у меня осведомляются, как я отношусь к тому, что я, видите ли, сочинитель. Ответ простой: так, как оно того заслуживает. Как к вредной привычке. Поверьте: ничуть не кокетничаю и не кривлю душой.

Дело в том, что вредным привычкам я подвержен с младых ногтей. Курить начал в четырнадцать лет и до сих пор, вот уже полвека спустя, не могу бросить. Выпивать начал в пятнадцать и, несмотря на категорические запреты врачей, грешен и по сей день. Но эти привычки так, мелочовка. В шестнадцать лет я взял в руки карты. Вся моя дальнейшая жизнь – следствие этого опрометчивого поступка. Сочинительство в первую голову.

Родственники говорят, что в семье не без урода, и в том, что из меня вышел не ученый, не врач, не инженер, а катала, виноват прапрадед по матери, который умудрился засадить в карты все, кроме чести, и то поскольку неизвестно, была ли она у него. Ген азарта, промахнувшись по трем промежуточным поколениям, угодил в меня. Правда, в отличие от уважаемого, земля ему пухом, прапра, засаживать в мои планы не входило.

За два года я стал профессиональным игроком. Преферанс, бридж, клаббер, белот, покер, вист, джинн, длинные нарды, короткие нарды, шеш-беш – все то, где конечный результат зависит в первую очередь от умения, а от везения лишь во вторую, стали моим ноу-хау. Игра мотала меня по стране и сводила с множеством разных людей: от партийных деятелей и подпольных цеховиков-миллионеров до физиков-ядерщиков и воров в законе. Игра то и дело швыряла в ситуации, из которых за счастье было унести ноги. Игра развела с первой женой, свела со второй, в результате от каждой на свет появилось по сыну. Слава мирозданию, мои сыновья не катают, хотя младший в покер играет неплохо.

Настал день, когда я осознал, что если не брошу катать, то долго не протяну.

В 94-м я эмигрировал в США – в основном для того, чтобы завязать с игрой и, по сути, начать жизнь сызнова. Кроме игры, я ничего не умел, не говорил по-английски и мало чем интересовался, если не брать в расчет патологическую привычку к запойному чтению, которую вредной назвать не поворачивается язык. Что меня ждет впереди, я представлял смутно.

Впереди ждала рутина. Я обложился учебниками и заставил себя за год превратиться из бездельника в программиста. Программист я и по сей день. Занятие это терпеть не могу, но поскольку подвержен вредным привычкам, никак не избавлюсь и от него. Говорить на английском, который ненавижу ничуть не меньше программирования, толком я так и не научился. Поэтому, когда на работе приходится открывать рот, лица окружающих искажаются, будто всех накрыл коллективный приступ зубной боли.

Еще я не научился быть американцем. Мои близкие на сто процентов русскоязычны, продуктами я затариваюсь исключительно в русских магазинах, читаю только по-русски, фильмы смотрю лишь на русском. Кроме «Немирова», ничего не пью, если не считать пиво. «Жигулевского» здесь нет, поэтому приходится обходиться «Балтикой». Вдобавок ко всему, летом я зависаю на рыбалках и грибалках, забираюсь в немыслимые глухомани, распугиваю ужей и гадюк на болотах, благо работаю в основном на удаленке. Все, что поймано и найдено, жарю, варю, солю, сушу, мариную, копчу, вялю и запекаю в золе.

Игра между тем не исчезла из моей жизни полностью, лишь затаилась. Первые десять лет в США, отпахав восемь часов в постылом офисе, я заступал на вторую смену на покерный сайт, по выходным мотался в ближайшие казино, в отпуск улетал в Вегас. Так продолжалось до тех пор, пока я не наткнулся в Сети на литературный конкурс. Неделю спустя я переродился из каталы в графомана. Новая вредная привычка вытеснила, а потом и прибила старую. Азарт от участия в конкурсе оказался вдруг намного сильнее, чем от покерного турнира или пули в преферанс. Произошло это аккурат, когда мне стукнуло сорок пять. Приличные люди в этом возрасте писать бросают.

Я очень быстро учусь. Неважно чему – чему угодно. Профессионально играть я выучился за два года. Программировать – за год. Писать – за полтора. Столько времени прошло с того дня, как на первом конкурсе мне объяснили, что вместо сочинительства лучше бы я шел копать ямы, до того дня, как меня заметил Борис Натанович Стругацкий, вечная ему память. Борис Натанович фактически дал мне дорогу в издательства. Статус постоянного автора журнала «Полдень, 21 век» в те времена дорогого стоил.

Сочинительство поглотило меня целиком. Я не пропускал ни единого конкурса, выдавал на-гора рассказ за рассказом, потом взялся за повести, за роман, и так прошло без малого десять лет. Я много публиковался – редкий сборник фантастических рассказов и редкий журнал обходился без вездесущего меня. Я менял жанры, экспериментировал с формой, ставил себе литературные задачи и с разной степенью успешности их решал. На мучительный вопрос, какого черта я жгу себя, вгрызаясь в сюжеты, вживаясь в героев и зависая над рассказами ночи напролет, ответов «потому что подвержен вредным привычкам», «потому что патологически азартен» и «потому что мудак» оказалось мало. Я нашел новый ответ. Вот он: я пишу про людей и для людей, потому что больше сделать для них ничего не могу. Этот ответ со мной и сейчас. На вопрос «а мне-то это зачем?» ответа у меня по-прежнему нет. Думаю, что и не будет.

Фантастика. Мистика. Реализм. Магический реализм. Альтернативная история. Футуристика. Стимпанк. Киберпанк. Таймпанк. Юмофант. Детектив. Сказка… Я пробовал себя во всем, кроме любовных романов и толкиновского фэнтези, от которых меня тошнит. Так продолжалось до тех пор, пока я не узнал, что, помимо традиционных для рассказчиков литературных жанров, есть еще один, особенный. Тот, в котором я ни бельмеса не соображал и к которому относился пренебрежительно, считая за нечто низменное и постыдное, предназначенное для психов и половых извращенцев. Азарт, однако, погнал проверить, что это за зверь такой – хоррор. Я стал наводить справки о конкурсе «Чертова дюжина».

«Отличный конкурс, – хором сказали знакомые хоррорщики. – Сам Миша Парфенов его затеял». На вопрос, кто такой сам Миша Парфенов, мне ответили так: «Стыдно не знать, это отец русского хоррора. Энтузиаст и хоррорный гуру, усилиями которого жанр вылез из подполья, вышел в люди и продолжает расти».

«Дерьмо, а не конкурс, – оппонировали коллеги-фантасты, сунувшиеся на предыдущую „Чертову дюжину“ и отбывшие оттуда с намерением впредь не возвращаться. – Там Миша Парфенов сидит». На вопрос, кто таков, ответ был: «Совершенно невыносимая личность, с которой лучше не связываться и обойти стороной».

Поскольку вслед за мной тянулась точно такая же дурная слава, я не внял и прибыл на конкурс «Чертова дюжина» с рассказом «Теперь так будет всегда», открывающим этот сборник.

На конкурсе, как мне и обещали, сидел Миша Парфенов. Между нами немедленно завязался спор, мгновенно переродившийся в конфронтацию, за ней в скандал и в виртуальную потасовку. Мы оказались идеологическими антиподами буквально во всем, что касалось литературы. И, в частности, в отношении к сочинительству. Большинство из того, что говорил о нем Миша, представлялось мне чем-то совершенно чужеродным и неприемлемым. Например, какого черта автор должен стремиться напугать читателей? Я не хотел никого пугать. Не видел в этом ни малейшего смысла. Так продолжалось до самого финала конкурса. И внезапно во мне что-то щелкнуло. Не знаю, каким чудом Мише удалось меня перекрасить. До сих пор понять не могу. Но ему таки удалось. Так, будто наша затяжная пикировка включила во мне что-то или, наоборот, выключила. Я вдруг осознал, что светлые жанры лишь аверс монеты достоинством в один сочинитель. И что реверс ничуть не хуже, а вдобавок предоставляет этому сочинителю возможности, на аверсе недоступные. Нежданно-негаданно я понял, что ничего ни низменного, ни постыдного в хорроре нет. И по сути, что бы ни было сказано, Миша Парфенов толковал именно об этом.

В результате к вредной привычке сочинять добавилась новая – сочинять не абы что, а тексты, которые должны вызывать страх, а лучше в обнимку с ужасом. Для меня в этой фразе ключевое слово «должны». Они-то должны, а вот я – нет. Мне хоррор нужен совсем для другого. Я как не хотел никого пугать, так и не хочу. Но в свой литературный арсенал я добавил оружие, прежде для меня запретное. То, которое светлым жанрам противопоказано. Добавил взгляд на мир с другой стороны, с темной. С той, где жестокость, насилие, инферно живут рядом с нами, злодействуют, изуверствуют, изгаляются над нами, и закрывать на это глаза нелепо: злодейство, уродство, насилие, запредельный цинизм есть, много, и обо всем этом можно и нужно писать.

В 55-летнем возрасте, когда приличные люди не то что писать, а жить перестают, я вдруг стал хоррорщиком. Не полным – наполовину. Вторая моя половина осталась на светлой стороне бытия. Однако в темных жанрах мне удалось создать не менее значимые, по моим меркам, тексты, чем в светлых. Большая часть из них вошла в этот сборник.

Однажды я поставил себе задачу: создать цикл рассказов с условным названием «хорошие плохие парни». Таких, где читатель, зная, что главный герой – чудовище, мразь, нелюдь, отвратительное существо, на которое пробы ставить негде, тем не менее ему сопереживает. Я читал лишь одну вещь, где авторам в полной мере удалось прописать такого героя. Роман А. и Г. Вайнеров «Евангелие от палача».

Рассказы «За что мне все это» и «Теперь так будет всегда» к циклу «хорошие плохие парни» условно принадлежат. Еще несколько в сборник не вошли. Но ни в одном из них полностью задачу решить мне не удалось. А удалось, я считаю, лишь когда я осознал, что для решения следует совместить обе моих половины в одном тексте. Слить их воедино так, чтобы было не разобрать, где добро и зло, черное и белое, хорошее и плохое.

Удалось это в полной мере в рассказе «Улыбка». Главный герой, по сути, отчаянная и беспросветная дрянь. Циничный, холодный киллер, убивающий людей ради мимолетного удовольствия. И, тем не менее, большинство читателей сопереживает Улыбке. Как и автор.

Особое место в моем портфеле занимает рассказ «Ушлепище». В нем светлое и темное, на мой взгляд, перемешаны на совесть, от души, бетономешалкой. Сплелись так, что не разобрать, где уродство и где благородство, где изуверство и где сострадание. Ну а главное, сплелись еще и жанры. В рассказе гипертрофированная фантастика – карикатурный, выпяченный постапокалипсис залез в хоррор, а может быть, хоррор залез в фантастику, сплелся с ней, сжился, и вышел забористый салат, под стать сдобренной горчицей и медом клубнике в чесночном соусе.

Пара слов о нюансе, на который хочу обратить внимание читателя. Однажды мне пришлось прочитать комментарий от анонима на каком-то пиратском сайте. «Гелприн? Фу таким быть. Он х-ем пишет». Я сначала оторопел, затем посмеялся, а потом задумался. Хоррор дал мне то, что в светлых жанрах если и допустимо, то весьма ограничено. Возможность прописывать эротические сцены и откровенно говорить о физиологии. Не только о светлой и чистой любви, а о ее патологических проявлениях и страшных порою последствиях. Я очень далек от цинизма по отношению ко всему, что связано с отношениями между мужчиной и женщиной. Я считаю, что они – самый щедрый подарок, которым природа наградила человечество. Но у этого подарка есть и побочка. Сексуальное насилие, сексуальная распущенность, сексуальные патологии, измены и адюльтеры приводят к страшным трагедиям. Неразделенные чувства – тоже. Я не вижу причин не писать об этом, замалчивать, стыдливо прикрываться фиговым листом. Не вижу ни единой и рад, что в темных жанрах все перечисленное – не табу.

Скажу пару слов о своем отношении к вошедшим в сборник рассказам. Из них мне по-настоящему дороги пять – вдобавок к «Улыбке» и «Ушлепищу» это «Боженька», «Трасса» и «24/7/365». В то же время рассказы «Сучий объект», «Аномалка», «Блаженный» и «Снаффер» я лично недолюбливаю, сам толком не пойму, по каким причинам или по какой их совокупности. К остальным отношусь более-менее нейтрально. Если ты добрался до послесловия, дорогой читатель, я предполагаю, что сборник тобою прочитан. Любопытно, насколько мы совпадаем в оценке.

Мне недавно стукнуло шестьдесят четыре. Довольно символичное число для меня – клеток на шахматной доске и карт в двух колодах, которыми играют в преферанс, ровно столько же. Я по-прежнему пишу. Да, меньше, чем десятилетие назад и не так ярко – годовые кольца не смоешь и не сотрешь. Несколько раз я пытался бросить, вместе с курением и вспышками маниакального желания слетать в Вегас, чтоб на неделю нырнуть в покер. Бросить не удалось. А значит, пока в трезвом уме и при памяти, я продолжу писать. Никуда не денусь.

Пора переходить к завершающей части. Авторский сборник – событие чрезвычайной важности для литератора. У меня он по счету восьмой, но все семь предыдущих включали преимущественно рассказы со светлой моей половины. Этот же – исключительно с темной и потому особенный.

В том, что он вышел, не только моя заслуга, а вернее сказать, и не столько. Я хочу поблагодарить тех, кто этому поспособствовал. Прежде всего, Мишу Парфенова. Не будь его, не было бы не только этого сборника, который он и составил. Не было бы ни пишущего в темных жанрах автора Майка Гелприна, ни его рассказов, а главное – не было бы русского хоррора как такового. Спасибо, Миша! Твою роль во всем, что относится к хоррору, невозможно переоценить.

Я также благодарен моему давнему близкому другу и соавтору, а теперь и художнику Наташе Анисковой. Обложка сборника сделана ею. А еще – редакторам издательства «Астрель-CПб» Александру Прокоповичу, Ирине Епифановой и Зое Новоселовой, а также верстальщице Веронике Рахмилевич и дизайнеру Юлии Межовой. А также коллегам по ремеслу с обеих сторон, со светлой и с темной. Я многое перенял у них и многому научился. Я не стану перечислять имена: и потому, что боюсь пропустить кого-нибудь, и оттого, что полный список занял бы добрых пару страниц, если не больше.

Лет пять назад меня одолела еще одна вредная привычка – я пристрастился к аудио. Как следствие, появился канал на «ютубе», который вот уже три года я тащу. На нем на сегодня выложено больше трехсот озвучек моих текстов. Как светлых, так и темных. Канал небольшой, но тридцать тысяч подписчиков на нем есть. И в этом огромная заслуга чтецов, с которыми я сотрудничаю. Их много, около полусотни, и я благодарен им всем. Но сейчас перечислю тех, кто озвучивал преимущественно мои темные тексты. Влад Воробьев, Руслан Покровский, Катя Монеткина, Родион Гринберг, Ксения Широкая, Илья Дементьев, Александр Степной, Паша Тайга, Миша Коршунов, Ночь-на-кладбище, Олег Кейнз, Елена Некрасова, Дмитрий Горячкин, Сергей Бельчиков, Денис Яковлев, а также неимоверно помогшие с развитием канала Александр Инза и Алена Джурич – спасибо вам!

Ну и наконец, позвольте поблагодарить вас, дорогие читатели. Ведь все рассказы, что вы прочитали, были написаны, потому что есть вы. Удалось ли мне дотянуться до вас, затронуть что-то в вашей душе, сделать вашу жизнь чуточку лучше и богаче, я не знаю. Но именно к этому я стремился.

Спасибо!