Впервые я увидел Антона, когда мне было двенадцать лет. Правда, «увидел» – не лучший глагол в нашем с ним случае. Скорее, я его почувствовал или, если угодно, воспринял. Мне не осознать толком, как все произошло. Спокойное, безлюдное пространство вокруг меня раскололось, раздалось в стороны, и в той его части, что перед глазами, ожили вдруг люди. Больше всего это походило на фильм про индейцев, что год назад мы смотрели всей семьей в кинотеатре. Тогда неожиданно пропал звук. Краснокожие стреляли, рубили, резали, падали замертво, поймав грудью пулю, и все это в полной тишине, если не брать в расчет недовольный свист с задних рядов.

Так вот: я впервые увидел Антона теплым, безветренным сентябрьским днем, через пять минут после того, как школьный автобус притормозил у подъездной дорожки, ведущей к нашему дому, а водитель, толстый и усатый Алан Гринвуд, подмигнув мне, сказал:

– Передай привет старине Питу, Эван. Да напомни ему, что мы сговорились на рыбалку в субботу.

Питом звали моего отца. Они с мамой держали бензозаправку на автостраде и торгующий всякой всячиной магазинчик при ней. Отец распоряжался и вел дела, мама сидела на кассе, а Кен, Чарли и Барбара, два моих старших брата и сестра, крутились на подхвате. И лишь я, сынок последний, поздний, на семь лет младше Барбары, до участия в семейном бизнесе пока не дорос.

По обсаженной елями подъездной дорожке я зашагал к дому, изредка останавливаясь, чтобы подобрать палую шишку и запустить ею в нахальных белок, хозяйничавших в верхних ярусах еловых крон. До сих пор попасть в цель не удалось ни разу, но надежды я не терял.

Я как раз готовился к очередному броску, когда воздух передо мной вдруг потемнел, будто среди бела дня настали сумерки. Ели, белки и асфальтовая дорожка разом исчезли. Вместо привычного пейзажа перед глазами материализовалась обшарпанная, в трещинах, бетонная стена. Куча мусора перед ней. Прижавшийся к стене спиной парнишка моих лет. И надвигающиеся на него трое подростков постарше. Я оторопело шарахнулся. Судорожно протер глаза, затем еще раз и еще, но ни стена, ни четверо парней никуда не делись. Стало страшно, но бежать прочь без оглядки мне почему-то и в голову не пришло. Вместо того чтобы удрать, я замер и завороженно смотрел, как приближается к парнишке взявшая его в полукольцо троица. Миг спустя я едва сдержал испуганный вскрик, потому что…

Потому что, вглядевшись, я узнал прижавшегося спиной к стене паренька. Он… он оказался мной. Моей точной копией, словно отражением в зеркале. Только выряженной не в аккуратный школьный костюмчик, а в убогие, прохудившиеся обноски, под стать ветоши, которой протирают автомобильные стекла.

Драка началась прежде, чем я пришел в себя, а когда наконец пришел, парнишку, похожего на меня, уже повалили на землю и теперь добивали ногами. Молча: из распяленных ртов не вылетало ни звука. Я бросился вперед, на помощь, с ходу расшибся о невидимую преграду и отпрянул. Страх во мне переродился в ужас: я перестал понимать, где нахожусь и что со мной происходит. От слабости подломились колени, я осел на переставшую вести к дому подъездную дорожку.

В этот момент избиение закончилось. По очереди пнув распластавшегося на земле побежденного, троица победителей удалилась. Мой двойник завозился, перевернулся с живота на спину, затем, опираясь на локти, приподнялся. Он больше не напоминал меня: сходство стерла залившая лицо кровь.

– Эй, урод, ты кто? Тебя спрашиваю!

Я не сразу понял, что мне задают вопрос, и совсем не понял как. Слов слышно не было, ни единого. Но они невесть каким образом оказались у меня в голове. И хотя произносились на чужом, незнакомом языке, я почему-то их понимал.

– Я Эван… Эван Баркли, – запинаясь, пролепетал я. – А ты? Ты кто?

– Ну Антон, – буркнул паренек. Он рукавом утер с лица кровь и снова стал неотличим от меня. – Ну и имя у тебя, млять. И где ты?

– Дома, – ошеломленно промямлил я. – То есть я шел домой. Я здесь живу.

– Где «здесь», придурок?

– Уайтхилл, – механически ответил я. – Оклахома, США. А ты? Ты где?

– Не твое собачье дело, урод.

Он исчез, прежде чем я успел обидеться. И стена исчезла, и мусорная куча перед ней. Воздух посветлел, сквозь еловые лапы пробилось солнце. Я сидел на ведущей к нашему дому подъездной дорожке, в полусотне ярдов от врезанных в кирпичную ограду ворот. Вокруг, если не считать белок, не было ни души.

До вечера у меня все валилось из рук, строчки в школьных учебниках расплывались перед глазами. Не знаю как, но я понимал: произошло что-то особенно, чрезвычайно важное. Возможно, поэтому большинство детских воспоминаний стерлись у меня из памяти, но этот день я запомнил в мельчайших деталях и на всю жизнь.

Вечером семья вернулась домой. Кроме Кена, которому подошла очередь клевать носом за кассой в ночную смену. Я залпом выпалил всю историю, едва мы впятером уселись за стол. Я боялся, что родители, брат и сестра посмеются надо мной, но ничего подобного не произошло. Вместо смеха родня встревоженно уставилась на меня в четыре пары глаз.

– Ты уверен, Эван, сынок? – осторожно спросила мама. – Ты вправду все это видел?

Я с удивлением кивнул. Врать и выдумывать у нашей семьи было не в чести.

– Этот мальчик… Ты сказал, он был очень похож на тебя?

– Да. Только одет в тряпье. А так один в один.

Мама с отцом переглянулись.

– А раньше ты никогда не видел его? – поинтересовался отец. – Ни разу?

– Нет. Никогда.

С минуту все молчали. Затем отец медленно, будто выталкивая из себя слова, проговорил:

– Это может оказаться важным, Эван. Завтра после школы мы с мамой отведем тебя к доктору Голдбергу. Расскажешь ему все. Хотя нет, не станем ждать до завтра. Надеюсь, доктор не откажется принять нас прямо сейчас.

В клинике доктора Голдберга, морщинистого, плешивого старикана, я уже неоднократно бывал. Всякий раз доктор задавал мне то странные, то смешные вопросы, на которые я усердно отвечал. Например, не хочется ли мне кого-нибудь стукнуть. Или пырнуть ножом. Нет ли у меня идей, как поджечь школу. Могу ли я зарубить топором собаку или отравить мышьяком кошку. Не кажется ли мне, что учительница, очкастая миссис Прескотт, настолько несносна, что стоит ее застрелить или повесить. На все вопросы я неизменно отвечал «нет», и доктор явно оставался доволен.

На этот раз старикан принял нас не в клинике, а у себя дома и несуразных вопросов задавать не стал. Вместо того чтобы поинтересоваться, не хочу ли я, к примеру, задушить Кена, застрелить Чарли или отрезать Барбаре пальцы, он спросил:

– Ты сказал, Эван, что понимал незнакомые слова. Можешь их повторить?

– Конечно. – Я принялся старательно воспроизводить услышанное: – Эй, урод, ты кто? Тебя спрашиваю! Ну, Антон. Ну и имя у тебя. И где ты? Где «здесь», придурок? Не твое собачье дело, урод.

Одно слово, впрочем, вызвало у меня затруднение. Я его понял, но на английский перевести не сумел. Слово было плохим, ругательным.

– Думаю, что угадаю это слово сейчас, – проговорил доктор. – Вот послушай: «блядь».

– Нет. – Я замотал головой. – Очень похоже, но не так. По-другому как-то.

– Плять? Млять?

– Точно, – обрадовался я. – Млять.

– А свои слова ты можешь повторить, Эван? – задал новый вопрос доктор. – Те, что сказал Антону.

– Свои? – неуверенно переспросил я. – Сейчас. Я… Я… – Я осекся. Свои слова мне почему-то было не повторить, хотя смысл их я помнил прекрасно. – Я сказал ему, как меня зовут. Где живу. Спросил, как зовут его. Но… Но…

– Что ж, – пробормотал доктор. – Любопытный феномен: слова собеседника мальчик автоматически переводит на английский, а свои воспроизвести затрудняется. Впрочем, телепатическое общение феноменально само по себе, так что ничего удивительного.

Я ничего не понял. Что такое феномен, я догадывался, но о каком-то там телепатическом общении и слыхом не слыхал.

Доктор перевел взгляд на маму с отцом, чинно сидящих в креслах у торцевой стены.

– Думаю, надо ему сказать, – неуверенно проговорил отец.

Мама согласно кивнула.

– Расскажите ему, доктор.

Старикан тяжело вздохнул, затем скрестил руки на груди.

– Вы с Антоном общались по-русски, Эван. До трехлетнего возраста ты жил в России и говорил на этом языке. Я тоже выходец из этой страны и говорю по-русски. Но мой словарный запас активный, в беседах с соотечественниками я до сих пор изъясняюсь на родном языке. А твой – пассивный, у тебя без малого десять лет не было практики. Однако в критических обстоятельствах твое подсознание находит нужные слова. Тебе понятно?

– Нет. – Я ошеломленно замотал головой. – Ничего не понятно. Как это «в России»? Почему? И кто он такой, этот Антон?

– Мы с папой тебя усыновили, Эван, – мягко сказала мама. – Забрали из детдома и увезли. Мы должны были забрать вас обоих. Но случилось так, что…

– В каком смысле? – перебил я. – Как это «обоих»?

– Да так. Антон – твой родной брат. Близнец. Мы заплатили за обоих, большие деньги. Но в последний день… Неважно. В общем, Антона нам не отдали.

На следующий день из школы меня забрала Ханна Голдберг, двадцатилетняя рыжая и веснушчатая внучка старого доктора. Она сказала, что теперь будет моей преподавательницей русского, поскольку приемные родители решили, что я должен научиться не только говорить на родном языке, но также читать и писать.

Новость о том, что я не родной сын, а приемный, ничего для меня не изменила. Я попросту воспринял ее как нечто несущественное. Я рос в дружной, крепкой, религиозной семье, где никогда не скандалили, не лгали и не таили зла. Я любил родителей, братьев, сестру и не чувствовал разницы в отношениях кровных родственников друг к другу и ко мне.

Ханна объяснила, что многодетность – в традициях баптистских семей. И что после Барбары мама потеряла плодородие. И тогда мои родители решили пойти на усыновление и долгие пять лет копили на это деньги.

– Тебе повезло, Эван, – в заключение сказала Ханна. – Твои мама с папой – святые люди. Кто знает, что случилось бы с тобой, если бы не они.

Дни потянулись обычной чередой. Я ходил в школу, исправно готовил уроки и полтора часа в день корпел сначала над букварем, потом над детскими книжками на русском. Мало-помалу я стал забывать о том, что где-то на другом конце света живет мой близнец. Так продолжалось почти год. А потом я увидел Антона вновь.

На этот раз все случилось поздним вечером, когда я уже потушил свет, улегся в постель и собирался заснуть. Моя спальня вдруг осветилась. Крашенные матово-белым стены покрылись аляповатыми разводами. Расстеленный на полу ковер исчез, обнажив щелястые, плохо пригнанные друг к другу доски. Высокий потолок опустился и стал бугристым, грязно-серым, с облупившейся по углам побелкой, ржавым пятном по центру и болтающейся на шнуре одинокой лампочкой вместо люстры.

Я вскинулся на постели. Открывшаяся мне чужая комната была страшно захламлена. На круглом без скатерти столе ютились тарелки с объедками, прозрачная бутыль с остатками мутной жидкости и переполненная пепельница. Со столом соседствовали колченогий стул и два приземистых табурета. А в том углу, где у меня стояла этажерка с книгами, громоздился платяной шкаф с распахнутой правой дверцей, отсутствующей левой и наваленным внутрь как попало тряпьем.

Забившись в угол, Антон затравленно смотрел, как между столом и шкафом расхристанный патлатый мужлан в трусах и дырявой майке избивает хрупкую миниатюрную женщину. Как он наотмашь хлещет ее по окровавленному лицу волосатой лапищей, всаживает коленом в живот, подхватывает, не давая упасть, и с размаху бьет кулаком в висок. Меня заколотило от страха. Это было ужасно. Даже вид раздавленной фурой оленихи со смятой в блин головой и сизыми внутренностями, распластанными по обочине автострады, не привел меня в такой ужас.

Я открыл уже рот, собираясь звать на помощь родню, но в этот момент Антон рванулся из своего угла. Бросился к столу, ухватил за горлышко бутыль с мутной жидкостью и с маху расшиб ее о столешницу. Жидкость выплеснулась, осколки разлетелись по сторонам. Секунду спустя Антон подскочил к расхристанному и зажатой в ладони половиной бутыли с зазубренными краями полоснул его по лицу.

Крик застрял у меня в горле. Мужлан в дырявой майке оставил женщину, повалившуюся на пол ничком, схватился руками за располосованное, превратившееся в кровавую маску лицо, затем, шатаясь, поковылял из захламленной комнаты прочь. Миг спустя Антон отшвырнул бутыль и обернулся ко мне.

– Опять ты, урод? – процедил он. – Какого тебе здесь надо?

Я не ответил. Ужас от того, что увидел, сковал меня. Всего: тело, слова и мысли.

– Козел, – гаркнул Антон. – Пошел нахер, понял?

– Кто это? – подавив страх, пролепетал я. – Кто это был?

– Хер в пальто. Не твое дело, задрот.

В этот момент лампочка под чужим потолком мигнула и стала тускнеть. Через секунду она погасла. Я нашарил на стене выключатель, свет залил спальню. Захламленная комната, лежащая ничком на полу избитая женщина и мой брат-близнец исчезли, как не бывало.

– Вновь ментальная связь, – прокряхтел на следующее утро доктор Голдберг. – Телепатическая, на большом расстоянии. Понимаете…

Отец насупился.

– Нет, не понимаю. Почему эта связь возникает лишь от случая к случаю?

– По всей видимости, она появляется, только когда тот мальчик, э-э… Антон находится в экстремальной ситуации и начинает, если угодно, передавать. Когда ситуация сходит на нет, передача заканчивается.

– Это опасно, доктор? – подала голос мама.

– Для российского мальчика безусловно. Для вашего сына – вряд ли. Разве что…

– Что? Прошу вас, договаривайте.

Доктор махнул рукой.

– Пустое, – бросил он. – Эвану повезло. Дурная наследственность не сказалась на нем. По крайней мере, пока. В отличие от его брата.

Так я впервые услышал эти слова – «дурная наследственность». Вечером я спросил отца, что это такое.

– Понимаешь, сынок, – задумчиво проговорил Питер Баркли. – Дети, как правило, во многом похожи на своих родителей. На настоящих родителей, я имею в виду, их еще называют биологическими.

– И что же? – не понял я.

– Видишь ли, вы с Антоном – подкидыши. Ваша биологическая мать избавилась от вас, едва родила.

– Как это? – изумился я. – Как это: избавилась?

– Да так. Отнесла новорожденных к детскому дому и оставила на крыльце. Так нам с мамой сказали, когда мы оформляли усыновление. Мы не знаем, кто эта женщина. И, конечно же, не знаем, кто ваш биологический отец. Но представляешь, каким чудовищем надо быть, чтобы бросить своих детей?

– Нет, – признался я. – Не представляю.

– Ничего, сынок. Вырастешь – поймешь.

В следующий раз я увидел Антона полгода спустя.

Он стоял в тени от козырька у крыльца двухэтажного дома и напряженно чего-то ждал. Чего именно, я понял, когда двое парней лет восемнадцати выскочили изнутри с узлами и чемоданами в руках, после чего все трое понеслись прочь.

– Шпионишь, фраер позорный? – обернувшись на бегу, передал мне Антон. – Задрот сраный. Скажешь кому, завалю.

На этот раз я не испугался. Ни угрозы, осуществить которую он никак не мог, ни увиденного. С тем, что мой брат-близнец – хулиган, вор и выжига, я свыкся.

К этому времени я всерьез увлекся Россией и всем, что с ней связано. По словам Ханны, по-русски я говорил практически без акцента. Бегло читал и сносно писал, хотя и с грамматическими ошибками. Я также с увлечением следил за затеявшим перестройку Горбачевым, не пропускал телевизионные передачи с его участием, штудировал российскую историю, неплохо знал географию и запоем поглощал литературу. Все подряд из библиотеки старого доктора – от классики до детективов и боевиков.

Еще через полгода я увидел, как два дюжих мужика в милицейской форме волокут скрученного Антона к автозаку и заталкивают внутрь. Пару месяцев спустя – как судья выносит ему приговор. А еще через месяц – как полдюжины подростков в бараке метелят его кулаками.

– Не бзди, ссыкло, – прохрипел мне Антон с барачной шконки, когда избиение закончилось. – Это прописка. На малолетке ее проходят все.

– Сам ты ссыкло, – в сердцах огрызнулся я. – Вор!

– Вор, – согласился брат. – Зато не фуцан позорный, как ты.

Я не успел ответить – передача закончилась.

За год я видел Антона еще трижды – отмахивающимся заточкой от наседавших на него малолеток, затем брошенного в карцер и, наконец, скукожившегося на лазаретной койке.

– Пошел нахер, – напутствовал меня брат в ответ на слова сочувствия. – Сопляк сраный, чтоб тебе подохнуть.

К доктору родители больше меня не водили. Я рос тихим мальчиком, послушным и дружелюбным. Хорошо и в охотку учился, брал медали на окружных соревнованиях по легкой атлетике и по-прежнему запоем читал на русском. С лихвой доставшаяся брату дурная наследственность меня обошла стороной.

Через неделю после того, как мы всей семьей отпраздновали мое пятнадцатилетие, в автомобильной катастрофе погибла Барбара. Я очень ее любил, больше, чем обоих братьев, и смерть сестры стала для меня первым в жизни тяжелым горем.

Я плакал навзрыд, когда полицейские извлекали то, что осталось от Барбары, из искореженной «Тойоты». Меня трясло, колотило, ломало, и я не сразу разобрал обращенные ко мне слова.

– Зажмурилась, что ль? Что за телка?

– Сволочь, – рванувшись на голос, заорал я. – Гадина, урод! Это моя сестра.

– Да? Ну и хер с ней, – хохотнул Антон и исчез.

Лишь немного придя в себя после похорон, я осознал, что связь работает в обе стороны. Только вот в отличие от мерзавца-брата я оказался в экстремальной ситуации впервые в жизни.

Я с отличием окончил школу и был принят престижным университетом в Талсе. Первые месяцы в студенческом кампусе изрядно тяготили меня, привыкшего к домашнему уюту и заботе близких. Потом я адаптировался. У меня появились новые друзья, новые интересы, увлечения и занятия. А за неделю до восемнадцатилетия я влюбился.

Девушку звали Викки, она была дочерью семейной пары, политических эмигрантов из Москвы, и единственной студенткой на курсе, говорившей по-русски. Еще она была ладной, светловолосой, легкой на подъем и за словом в карман не лезла.

За час до назначенного Викки свидания я извелся. Мы договорились смотаться в кино, я заранее купил билеты и маялся ожиданием, раз за разом ужасаясь тому, что буду делать, если она не придет.

Когда до назначенного часа оставалось десять минут, я уже не находил себе места и метался с букетом белых гвоздик по асфальтовому пятачку перед памятником Аврааму Линкольну.

– Чего стряслось, недоумок?

Я вздрогнул, развернулся на месте. Антон, недобро щурясь, разглядывал меня исподлобья. Он был выряжен в дурацкий малиновый пиджак, сидел на капоте серебристого «Мерседеса» с тонированными стеклами и вертел вокруг пальца брелок с ключом зажигания.

– Не твое дело, – выпалил я.

– Телку ждешь? – безошибочно определил Антон. – Гондон хотя бы есть?

– Да пошел ты, – в сердцах выдохнул я.

В этот момент напряжение меня отпустило. Чужое пространство стало тускнеть, истончаться и, наконец, сгинуло.

– Эван. – Я развернулся на голос. Викки стояла в пяти шагах и с удивлением разглядывала меня. – Ты будто с кем-то разговаривал, Эван? Я не помешала?

Я почувствовал себя дурак дураком. Надо было солгать, но лгать и изворачиваться я не умел.

– С братом, – признался я и запоздало протянул гвоздики. – Извини. Это тебе.

– Да? Спасибо. И где же он, твой брат?

– Он… Понимаешь, он далеко, в России. Но иногда я его вижу. Больше никто, только я. Сейчас расскажу.

В кино мы с Викки не пошли и просидели на парковой скамейке дотемна. История о моем брате заняла добрых полтора часа.

Я рассказал о первой передаче, с дракой у бетонной стены. О второй, с лохматым расхристанным мужиком, избивающим миниатюрную женщину. О краже, аресте, приговоре суда, сроке, карцере, тюремном лазарете и смерти Барбары.

Затем о том, что было за последние три года, когда с участившимися появлениями Антона я свыкся. Выход на волю. Ограбление ювелирного. Ограбление антикварной лавки. Нападение на инкассатора. Перестрелка на пустыре. Еще одна, на полосе отвода железной дороги. И новая, в ресторане с залитыми кровью скатертями на столиках. Поножовщина на лесной опушке. Связанный седой старик, которого брат деловито прижигал паяльником. Сауна с голыми шлюхами и здоровенным бугаем с пистолетом, зажатым в татуированной ладони. И наконец, сегодняшнее появление – передачу второй раз в жизни инициировал я.

– Боже мой, – выдохнула Викки, когда я закончил. – Это больше похоже на игру воображения, чем на правду. Мне проще поверить в привидения, в вампиров, в полтергейст, чем в такое.

– Напрасно, – устало проговорил я. – Телепатическая связь между близнецами – явление нередкое. Мой случай далеко не единственный, хотя и один из самых ярких. Я читал отчеты оксфордских генетиков, там много всего любопытного.

– Ну, допустим. Но тогда получается, что твой брат – сукин сын.

– Не только. Еще вор, бандит, рэкетир и, наверное, убийца. Дурная наследственность, по словам врача, к которому родители водили меня в детстве.

– Но если так, то и ты… – Викки осеклась и смолкла.

– Нет, – сказал я твердо. – На мне дурная наследственность не сказалась. Я мухи не обижу.

Мы с Викки стали встречаться. Через пару месяцев отправились в Оклахому-Сити, в гости к ее родителям.

– Только ни слова про брата, Эван, – попросила Викки. – Мой отец намного старше мамы. В юности он был репрессирован, сидел. Ненавидит уголовщину и все, что с ней связано.

Родителям Викки я явно понравился. Отец, тощий, сутулый старик, долго рассказывал про сталинские и хрущевские времена, потом перешел к временам нынешним. Хвалил Горбачева, бранил пришедшего ему на смену Ельцина, клял захлестнувший Россию бандитский беспредел.

– Простите, можно я буду называть вас русским именем, Иван? – за чаем спросил он.

– Да, конечно.

– У вас остались там родственники?

Я невольно покраснел, потупился. Врать я так толком и не научился.

– Брат, – сказал я глухо.

– И чем он занимается?

– Папа, Эван мало его знает, – поспешно встряла Викки. – Они с Антоном расстались еще в младенчестве и редко общаются.

– Вот как? – заломил бровь старик. – И почему?

Я вздохнул и рассказал о бросившей нас матери, детдоме и усыновлении.

– Не понимаю, – нахмурился старик. – Раз так, каким образом вы общаетесь с братом, Иван? Собственно, как вы его нашли?

Я внезапно ощутил досаду и злость.

– Он сам нашел меня. Мой брат, он… В общем, он вор.

– Эван! – прикрикнула на меня Викки. – Что за чушь ты несешь?

– Это не чушь. Вор и бандит.

Старик поднялся из-за стола.

– Что ж, приятно было познакомиться, мистер Баркли. Ничуть вас более не задерживаю.

Весь обратный путь Викки промолчала, и, лишь когда я припарковал взятый в аренду «Форд» на стоянке у студенческих жилых корпусов, сказала сердито:

– Родители теперь будут против, если ты надумаешь сделать мне предложение. Кто тянул тебя за язык?

– Никто. Прости, не сдержался. Но знаешь, у нас не принято стыдиться своей родни.

– У кого это «у нас»?

– В семье Баркли.

– А ты не Баркли, – бросила Викки язвительно. – Как твоя настоящая фамилия, кстати?

От неожиданности я сморгнул. До сих пор узнать свою настоящую фамилию мне и в голову не приходило.

– Не знаю, – развел я руками. – Но летом мы съездим в гости к моим, у них и спросим. Хотя постой, я ведь могу узнать у Антона. Что-то его долго не было. Но как появится, спрошу. Непременно.

– Нахера тебе фамилия, фраер? – со злостью в голосе осведомился Антон. – Хочешь сдать меня мусорам?

Он сидел за рулем притулившегося к обочине проселочной дороги «Мерседеса» с расколотым лобовым стеклом и жадно докуривал сигарету. На пассажирском сиденье, баюкая левой рукой окровавленную правую, сутулился скуластый лупоглазый напарник.

– Это ты его? – разглядев раненого, ошеломленно спросил я.

– Козел ты. Это Кольщик, мой кореш. Зацепило малость. Ништяк, оклемается. Так на кой хер тебе моя фамилия?

– Скажешь или нет? – вопросом на вопрос ответил я.

– Хер тебе. – Антон щелчком отправил окурок наружу и завел машину. – До встречи, фраер, – насмешливо бросил он и исчез.

В июне мы с Викки приехали в Уайтхилл. В субботу отправились всей семьей на пикник в парке, в воскресенье – на озеро. Викки вела себя так, будто была знакома с моей родней всю жизнь. Кену и Чарли она понравилась, но родители в ответ на вопрос, пришлась ли им по душе Викки, отмолчались.

Воскресным вечером, после семейного ужина, отец поманил меня за собой на веранду и завел мужской разговор.

– Хорошая девушка, – проговорил Питер Баркли, – но не обижайся, сынок, думаю, вы с ней не пара.

– Ты ошибаешься, папа. – Впервые в жизни я не согласился с отцом. – У нас общие друзья, общие интересы, мы прекрасно ладим и понимаем друг друга.

– Что ж. – Отец потрепал меня по плечу. – Тебе жить, сынок. Но боюсь, ты еще вспомнишь мои слова.

– Почему?!

– Видишь ли, Викки слишком независима и слишком амбициозна. Домашний уют и спокойная, размеренная жизнь, как у нас с мамой, не про нее. Таким девушкам больше подходят авантюристы, люди дерзкие, отчаянные.

С четверть минуты я молчал, думал.

– Такие, как Антон? Кстати, какая у нас с ним фамилия? Настоящая, я имею в виду.

Отец пожал плечами.

– Кто знает. В документах написано «Ивановы». Но нам объяснили, что в российских детдомах подкидышам дают произвольные фамилии. Имена, кстати, тоже.

На четвертом курсе мы с Викки решили жить вместе и переехали из кампуса в крошечную студию на окраине города. Я подрабатывал после учебы в адвокатской фирме, был на хорошем счету и надеялся на постоянную должность после окончания университета. Викки носилась повсюду с фотоаппаратом и кинокамерой, писала статьи на злобу дня в местную прессу и брала интервью у заезжих знаменитостей.

На студенческих вечеринках и загородных вылазках Викки неизменно оказывалась заводилой. Парни поглядывали на меня с завистью, а девицы шептались, что тихоня Баркли, должно быть, необыкновенно хорош в постели, раз отхватил себе такую оторву.

Я по-прежнему интересовался Россией, читал доступную российскую прессу и брал в библиотеках книги на русском. И по-прежнему, раз за разом, принимал инициированные братом передачи.

Задержание, арест, новый суд и новый срок, на этот раз в исправительной колонии общего режима. Толковища, разборки, драки и поножовщина в бараке, в лагерной бане, на лесоповале. Брань и ненависть изгоя к изнеженному визави.

Мы, как и раньше, были друг от друга неотличимы, если не брать в расчет оскалившегося тигра, наколотого на левом предплечье Антона.

– Ты снова говорил с братом? – зачастую спрашивала Викки, когда я внезапно выпадал из жизни, будто застывший, отрешившийся от всего земного схимник, а потом возвращался обратно, униженный, осыпанный оскорблениями и бранью.

– Говорил.

– Все то же самое?

– Да. Без изменений. Мне нередко жаль его.

– А ты не жалей, – однажды сказала Викки. – Антон, конечно, подонок и уголовник. Зато у него есть то, чего недостает тебе.

– Да? – заинтересовался я. – Что именно?

– Дух. Непокорность. Бунтарство. Кураж.

– Сомнительные достоинства, – съязвил я. – Особенно когда выливаются в воровство и разбой.

Спорить Викки не стала.

Шли годы. Я закончил учебу, три года отработал помощником адвоката, затем получил первое собственное дело и выиграл его в суде. За первым последовали второе, третье, восемнадцатое. Работа теперь занимала массу времени, я задерживался в офисе допоздна и зачастую возвращался, когда Викки уже спала.

Из крошечной студии на окраине мы переехали в элитный таунхаус в центре Талсы. Викки строчила газетные очерки, день-деньской моталась по городу со съемочной группой, но зарабатывала мало – разве что на булавки. Однако моих растущих с каждым выигранным в суде делом доходов с лихвой хватало и на оплату ипотеки, и на безбедное житье.

Выходить за меня замуж Викки категорически отказалась, сославшись на несогласие отца, которого со дня знакомства я больше не видел. Заводить детей также отказалась наотрез. Мы все меньше времени проводили вместе, но я, загруженный работой по маковку, не обращал на это особого внимания. Так длилось до тех пор, пока в офис не пришло адресованное мне письмо без подписи. В нем недвусмысленно говорилось, что Викки мне изменяет, назывались имена ее любовников и предлагалось повесить на стену в виде украшения собственные рога.

– Чего случилось, недоумок? – осведомился Антон, когда я с отвращением отшвырнул письмо в сторону.

Я обернулся на голос. Брат снова сидел за рулем, но не «Мерседеса», а зеленого «Рено».

– Не твое дело, – огрызнулся я. – Тебе чего надо?

– Мне-то? Да ничего. Сам позвал.

– Да, конечно, – понурился я. – Прости.

На душе по-прежнему было скверно.

– А я между тем завязал, – бросил Антон. – Просто, чтоб ты знал.

– Что? – не понял я. – Что ты завязал?

– Воровать. Теперь честный фраер. Ишачу вот на извозе, в такси. Ты доволен?

Я не успел ответить. Видимо, новость о том, что брат бросил свои преступные занятия, благотворно подействовала на меня. Такси с Антоном за рулем потускнело, расплылось, потом пропало.

К вечеру мне удалось уверить себя, что анонимное письмо – всего лишь плод чьей-то зависти. Вернувшись домой, я поужинал, просмотрел новости и поболтал с Викки как ни в чем не бывало. Некоторое время после этого ревность и подозрения отравляли мне жизнь. Затем они ослабли. Потом сошли на нет.

В России Ельцина сменил Путин, времена дефолта и нищеты канули в прошлое. Антон перестал появляться на связи, я надеялся, что жизнь у него наладилась. Двадцатый век уступил место преемнику. Стремительно набирало популярность и мощь чудо нового времени – мировая сеть Интернет.

Я выкупил долю в активах фирмы и стал младшим партнером. У меня появилась своя клиентура, так что выросли заработки, и без того значительные. Я стал ежемесячно высылать деньги ушедшим на покой родителям и взявшим на себя семейное дело братьям. И частенько подумывал о том, что стоит съездить в Россию и познакомиться с остепенившимся Антоном вживую. Вот только где его искать, я не знал.

За следующие два года я не видел брата ни разу. Появился он, когда я заканчивал ежедневную утреннюю пробежку по аллеям городского парка.

В Талсе было тепло, мартовское солнце трогало ласковыми лучами кожу. Там, где находился Антон, сгущались сумерки, лежал серый в грязных подтеках снег. Брат был не один. В двух шагах, набычившись, стоял скуластый лупоглазый мужик с заточкой в руке. Я узнал Кольщика, подранка на пассажирском сиденье «Мерседеса» с разбитым лобовым стеклом. С минуту Антон перебрасывался с Кольщиком не слышными мне фразами. Затем тот плюнул брату под ноги, прибрал заточку в карман, развернулся и пошагал прочь.

– Опять ты? – буркнул, проводив удаляющегося Кольщика взглядом, Антон. – Чего надо?

– Мне-то? – повторил я его ответ двухлетней давности. – Да ничего. Сам позвал.

– А, ну да. Кольщик уговаривал пойти на дело, грозил. Я отказался.

– Правильно сделал. Кстати, что за имя такое, Кольщик?

– Не имя. Погоняло. На зоне наколки делал. Ладно, бывай.

Сумерки, грязный снег и Антон на нем потускнели и сгинули. Я не сразу сообразил, что на этот раз не услышал от брата ни бранного слова, ни оскорблений.

Без малого год передач не было. А потом Антон появился опять.

Случилось это, когда я, вернувшись домой, не обнаружил ни Викки, ни ее вещей. На обеденном столе лежала сложенная треугольником записка.

«Прости, Эван, ухожу от тебя. Не ищи меня. Прощай. Викки».

На подломившихся ногах я опустился на стул. Перед глазами расплылось марево. Когда оно рассеялось, я увидел Антона, сидящего, как и я, за столом и внимательно меня разглядывающего. За его спиной хлопотала у плиты ладная светловолосая девушка. Двухлетняя пигалица с косичками крутилась у ее ног.

– Звал?

Я судорожно кивнул.

– Звал.

– И чего?

– От меня… – пролепетал я, – от меня ушла девушка.

– И все? – криво усмехнулся Антон. – Херня, другую найдешь.

– Нет, не найду.

– Да брось, я ж нашел. – Антон кивнул на светловолосую. – Моя шмара. Брошенка, пацанку до меня нагуляла. Что, нравится?

Я вгляделся, и у меня защемило под сердцем. Девушка была похожа на Викки. Очень похожа. Будто сестра.

– Нравится, – выдавил я. – Повезло тебе.

– Мудак ты. Это ей повезло. Надоест – другую найду.

Как ни странно, от циничных слов брата мне стало легче. Я смежил веки, а когда разлепил глаза, ни Антона, ни светловолосой брошенки с нагулянной пацанкой уже не было.

Я с головой погрузился в работу, чтобы хоть как-то заглушить в себе тоску и обиду. В редкие свободные вечера отправлялся в бар или паб, иногда знакомился с девушкой, бывало, проводил с нею ночь. Легче не становилось – ни одна из случайных знакомых не вызвала ни намека на чувства, ни желания продолжать. Я стал раздражительным, замкнутым и все чаще подумывал, не стоит ли бросить практику и уехать домой, в Уайтхилл, поддержать постаревших родителей, отогреться в домашнем тепле и уюте.

Все изменилось в тот день, когда в очередной раз появился Антон. Передача застала меня поздним вечером в офисе, который уже покинула последняя уборщица. Увидев брата, я удивился. Никакой экстраординарной ситуации на этот раз не было – Антон осторожно вел «Рено» по крытому щебенкой проселку и, казалось, беззаботно болтал с хрупкой рыжеволосой девушкой на пассажирском сиденье.

– Что случилось? – окликнул я брата.

Он не ответил. «Рено» вдруг резко свернул со щебенки на примыкающий к дороге пролесок. Секунду спустя начался кошмар.

Антон с размаху ударил рыжеволосую пассажирку монтировкой в висок. Выскочил из машины, рывком выдернул наружу бесчувственное тело и заточкой выколол девушке глаза.

– Ты что творишь, гад?! – вслух заорал я, но Антон или не услышал, или не обратил внимания.

Следующие полчаса я, безвольно скорчившись в кресле, тщился не смотреть, как мой изувер-брат насилует и убивает девушку. Как исступленно вонзает заточку между ребер, в промежность, в живот. Как отсекает ножом соски, располосовывает лицо, бедра, разбросанные по сторонам ноги. Не смотреть я был не в силах: кровавое зрелище притягивало к себе, сковывало и не желало отпускать.

– Дрочишь? – услышал я наконец сквозь застившее глаза кровавое марево. – Понравилось?

Я отшатнулся в ужасе. Голый, измаранный в крови Антон не походил сейчас на мое отражение в зеркале. На меня, ощерившись, в упор глядел только что задравший жертву хищник. Жестокий, свирепый зверь-людоед, и тигр, наколотый на левом предплечье брата, скалился мне в лицо вместе с ним.

– Ты что натворил, сволочь, – простонал я. – Гадина, гнида, мразь…

– Полегче, придурок, – усмехнулся Антон. – Я давно хотел сделать что-то подобное. Мне было в кайф. Тебе нет? Ничего, еще привыкнешь.

– Ты… ты… – давил я из себя бессвязные слова. – Будь ты проклят, ублюдок!

Антон хмыкнул и принялся натягивать одежду.

– Мы оба ублюдки, – небрежно бросил он. – Помет шелудивой суки. Надеюсь, она уже околела.

Секунду спустя чужое пространство стало тускнеть, потом схлопнулось. Передача закончилась. Ничего столь страшного и отвратительного я не только никогда в жизни не видел, но и представить себе не мог.

Изнасилованная и зарезанная девушка стала сниться мне в ночных кошмарах и грезиться наяву. Я проиграл элементарное дело в суде, за ним еще одно. Все валилось из рук. Я метался, не в силах понять, что мне делать.

На другом конце света, невесть в каком городе огромной России, жил мой брат-близнец. Уголовник, убийца и сексуальный маньяк. Сообщить об этом в полицию США? Меня засмеют. В полицию России? Тем более. Никаких улик, никаких доказательств. Ничего вообще, кроме телепатической связи, о которой знают лишь несколько человек, и те с моих слов.

Убийцу необходимо было остановить, любой ценой. Но как? Я потерял покой: я понятия не имел, как к этому подступиться, и с ужасом ждал того дня, когда начнется следующая передача. В том, что этот день не за горами, я был уверен.

Он настал через два месяца после предыдущего. На этот раз жертвой стала рослая черноволосая красавица лет двадцати. Она долго не хотела умирать. Распластанная на подвальном полу, изрезанная, исколотая, изуродованная девушка из последних сил дергалась в предсмертных конвульсиях, пытаясь дотянуться до насильника.

– Упрямая сучка, – сказал Антон, когда девушка наконец умерла. Он вытер лезвие ножа о длинные, черные, измаранные еще не запекшейся кровью волосы убитой. – Тебе понравилось, задрот?

– Я найду тебя, – выдавил из себя я. – Я тебя…

– Да? – Брат оглядел меня с явным интересом. – И как ты меня найдешь?

– Не знаю. Но я найду.

– Смотри, придурок, как бы я тебя не нашел, – пригрозил Антон. – Козел сраный!

Следующей передачи долго ждать не пришлось. Она обошлась без жертв, но оказалась самой страшной из всех.

– Слышишь ты, фраер, – процедил Антон. – Будешь под меня копать – я ее завалю, – кивнул он на свернувшуюся калачиком на софе ладную светловолосую девушку, ту, которую назвал своей шмарой. – А потом займусь ее соплячкой. Они у меня будут подыхать долго. Ты понял? Я спрашиваю: ты понял?

Он намеренно вогнал себя в раж, чтобы инициировать передачу, сообразил я. Он распален, возможно, пьян или под дурью и готов ко всему.

– П-понял, – судорожно закивал я. – Н-не беспокойся, в-все п-понял.

– Хорошо. Пока пусть живут.

Через четверть минуты Антон оборвал связь, а еще минуту спустя я осознал, что мне теперь делать. Искусственно инициированная братом кошмарная передача породила во мне идею и дала шанс.

Я взял двухнедельный отпуск и стал искать критические ситуации сам.

– Козел, – гаркнул мне Антон, когда я рванул через перекресток на красный, чудом разминувшись с груженой фурой.

– Придурок сраный, – напутствовал он меня, удирающего от полиции через парк после попытки ограбить газетный киоск.

На третий раз мне повезло. Передача застала брата за рулем на автостраде за секунду до того, как два подвыпивших мексиканца, к которым я прицепился в ночном баре, бросились на меня с кулаками.

– А ты, смотрю, духовой, – хмыкнул Антон, когда я свалил первого прямым в лицо и, пнув второго в живот, удрал. – В махаловку полез, не забздел.

– Дурная наследственность, – отдышавшись, ответил я, и передача оборвалась.

Я достиг цели. На дорожном указателе, мимо которого пронесся «Рено», значилось «Казань, 6 км».

На следующее утро я связался с казанским сыскным агентством, сделал заказ на розыск двух человек и уплатил задаток. Первого разыскиваемого предлагалось найти по имени Антон и фотографиям, которые я сделал в ближайшем «Кодаке» и выслал вместе с задатком. Второго – по кличке Кольщик и скупому описанию внешности.

Тем же днем я улетел в Хьюстон и подал документы на получение туристической визы в российском консульстве.

Отчет казанских сыскарей поступил через две недели.

«Сафиуллин Ринат Айдарович, 42-х лет, четырежды судимый, уголовная кличка Кольщик, без определенных занятий. Холост, бездетен, одинок. Домашний адрес, телефон, фотографии прилагаются».

«Иванов Антон Иванович, 32-х лет, дважды судимый, уголовная кличка Антоха, водитель такси. Состоит в гражданском браке с Беловой Екатериной Петровной, проживает совместно с ней и ее малолетней дочерью Вероникой. Домашний адрес, телефон; фотографии у клиента есть».

Виза подоспела через три месяца. К этому времени я выучил карту Казани. Обзавелся париком и накладной бородой, заказал контактные линзы. Продал свою долю в адвокатской фирме и взял расчет. А еще – стал свидетелем нового убийства. На этот раз к ножу и заточке добавился топор.

– Целка, – осклабился Антон, изнасиловав и зарезав стройную голубоглазую школьницу с золотистыми волосами до плеч. – Ты как, подрочил?

Я не ответил. Отвращение и ненависть заполонили меня.

– Уговор помнишь?

– Какой уговор? – автоматически выдавил я.

– Капнешь кому, сучкам моим не жить.

Я потерял сон. Убитые девушки терзали мне душу в ночных кошмарах. И не убитые тоже.

– Спаси нас, Иван, – молила, прижимая к себе дочь, светловолосая Катя Белова, стоило мне хотя бы на четверть часа забыться. – Сохрани нас… Пожалуйста…

– Не бойся, милая, – мечась головой по подушке, в ответ умолял я. – Только не бойся. Я успею, клянусь. Я все сделаю.

Иногда мне удавалось в этот момент проснуться. Иногда нет, и тогда с ножом и заточкой в руках появлялся Антон. Он выкалывал Кате глаза, вспарывал живот, отсекал груди, перерезал горло, потом переключался на пигалицу с косичками, менял нож на топор и рубил, кромсал, расчленял, крошил…

Первый раз мне удалось выспаться лишь в тот день, когда по электронной почте пришло уведомление, что виза готова. На следующее утро я вылетел в Хьюстон и забрал документы. Из Хьюстона улетел в Нью-Йорк, оттуда в Москву. Еще через сутки я прибыл в Казань и заселился в гостиницу.

Антон вышел из дома затемно и пошагал к автостоянке. Я дождался, когда такси вырулит из-под установленного в ее воротах шлагбаума, шагнул на проезжую часть и поднял руку. «Рено» притормозил.

– В Юдино, командир, – сиплым голосом проговорил я.

Антон за рулем присвистнул.

– Далековато будет. И недешево.

– Пяти штук хватит?

– Садись, поехали.

Надвинув на глаза кепку, я устроился на пассажирском сиденье.

– Приезжий, что ль? – поинтересовался Антон, вырулив с переулка на проспект.

– Ну.

– А я тебя раньше нигде не видел? Что-то вроде лицо знакомое.

Я стиснул зубы. Этого момента я страшился больше всего, даже больше того, что мне предстояло. Парик, накладная борода и контактные линзы скрывали сходство. Вопрос в том насколько.

– Не знаю, – просипел я. – Может, не помню. Ты, командир, не на меня, ты на дорогу смотри.

– Ладно, как скажешь.

Подняв воротник плаща, еще глубже надвинув кепку и отвернувшись к окну, я готовил себя к тому, что должен был сделать. Через не могу, через свое естество, наперекор незлобивому нраву тихони, что мухи не обидит.

– Далеко еще? – не выдержал я пытки ожиданием. – Я спешу.

Антон хмыкнул.

– Минут за двадцать доедем. Накинешь штуку – за пятнадцать. Тебе куда там?

– К парку. Ладно, с меня шесть штук. Гони!

Четверть часа спустя «Рено» пронесся мимо железнодорожной станции, пересек жилой квартал, оставил позади дачные домики на окраине.

– Ну вот он, парк. Теперь куда?

– Тут недалеко, я покажу. Прямо пока езжай.

Украдкой я огляделся. Утренние сумерки сошли на нет. Было безлюдно и тихо.

– Все, – выдохнул я. – Тормози, приехали.

Я выудил из кармана десяток тысячерублевых купюр. Отсчитал шесть, левой рукой протянул брату и, когда он принялся пересчитывать, правой выдернул из-за пазухи подобранный накануне на пустыре обрезок арматурного прута. Коротко замахнулся и всадил прут Антону в правую глазницу. Он захрипел, стал заваливаться. Я ногой вышиб пассажирскую дверцу, бегом обогнул «Рено» и вытащил надсадно хрипящего брата наружу.

– Теперь узнаешь, гнида?

Я отволок его в парк. Бегом вернулся к машине, извлек из багажника канистру с бензином и топор. Корчась от боли, царапая ногтями землю, Антон пытался отползти. Я подскочил к нему, обухом топора проломил череп. Брат затих. Тогда я обшарил его карманы, забрал бумажник с документами и ключи. Вылил на Антона бензин из канистры, швырнул зажженную зажигалку, в три прыжка вернулся к машине, нырнул за руль и дал по газам.

«Дурная наследственность, – навязчиво било в висок, пока я гнал через город. – Вот она сказалась и на мне. На только что ставшем братоубийцей, Каином тихоне Баркли».

Часом позже я припарковал «Рено» в квартале от ветхой, обшарпанной пятиэтажки. Содрал с себя парик и бороду, избавился от линз, швырнул все в мусорный бак. Пять минут спустя я позвонил в обитую прохудившимся дерматином дверь.

– Антоха, ты? – изумился отворивший ее хозяин. – Зачем пришел?

– Здорово, Кольщик. Впустишь?

– Проходи.

Я шагнул через порог в провонявшую табачным дымом, потом и перегаром убогую распашонку.

– Так зачем пожаловал?

– Наколку хочу обратно. Сделаешь?

– Как это обратно? – удивился Кольщик. – А куда ж она подевалась?

– Азотом вытравил. Так сделаешь?

– Ты чего, Антоха, решил развязать, что ль?

– Ну. Дурная наследственность. Короче: плачу десять штук.

– Другое дело, – обрадовался Кольщик. – Не волнуйся, в лучшем виде замастырим. Водки хапнешь для храбрости?

– Обойдусь.

Я выбрался из пятиэтажки наружу, когда стало уже темнеть. Плечо болело немилосердно, и кружилась от слабости голова.

«Вернуться в гостиницу, – уговаривал себя я. – Собрать вещи, и в аэропорт. Первым же рейсом в Москву, оттуда на родину».

«Твоя родина здесь, – одернуло здравый смысл мое второе „я“. – Ты все сделал, тихоня Баркли. Осталось решиться на последний шаг».

Я уселся за руль. С четверть часа просидел недвижно – мое первое «я» сопротивлялось второму. Потом сдалось. Я завел машину и погнал на северо-запад. Через полтора часа поднялся на лифте на шестой этаж и ключом Антона отпер входную дверь.

– Здравствуй, Катя, – сказал я с порога ладной светловолосой девушке. – Вот и я, милая.