Я сидел в глубоком кресле за столом в небольшой, но очень светлой комнате и глядел на устроившуюся в таком же кресле знахарку. Идя к ней, я ожидал встретить страхолюдную бабку со злыми змеиными глазами. Теперь приходилось привыкать к тому, что вместо древнего анахронизма передо мной сидела вполне современная, молодая и симпатичная женщина. Глаза, правда, у нее действительно оказались необычными, только не змеиными, а, скорее, кошачьими, большими, круглыми и зелеными. Какое-то время целительница, не поднимая их и опустив голову, молчала, предоставив мне изучать ее. Потом внезапно вскинула на меня взгляд, и я едва не отшатнулся: настолько резким, пронзительным и неприятным он оказался.

– Ко мне редко приходят такие, как ты, – тяжело вздохнув, проворчала знахарка. – Последний раз, помнится, это произошло лет сто пятьдесят назад.

– Простите? – я решил, что ослышался. – Вы сказали «сто пятьдесят лет»?

– Около того. Но я еще не уверена, иногда и такие, как я, ошибаются. Будь так любезен, покажи ладони.

Я ошалело протянул вперед руки. Она взяла их в свои, коротко осмотрела, отпустила и откинулась в кресле.

– Ошибки нет, – сказала знахарка устало. – Тебе тридцать шесть лет. Из них первую половину ты прожил до разлома, вторую – после.

– Извините, не понимаю, – признался я. – Да, мне тридцать шесть, и что с того? О каком разломе речь?

– А вот это тебе виднее о каком. Я лишь вижу, что разлом был. Тот, который твою жизнь надвое развалил.

– Теперь понятно, – буркнул я. – У меня действительно случилась в жизни трагедия. По моей вине, восемнадцать лет назад. Но какое это имеет отношение к…

– А говоришь, что понимаешь, – прервала целительница и усмехнулась кривовато. – Ничего ты не понимаешь. Жизнь у тебя не одна, как у всех прочих. А несколько, как лишь у немногих. Сейчас ты живешь ту, что себе определил, когда случился разлом. Счастливую. Это тебе повезло: редко у кого из таких, как ты, первая жизнь оказывалась счастливой. Значит, на разломе ты верное решение принял. И поэтому несчастная жизнь стороной прошла.

Наступила пауза. Я пытался переварить услышанное. Неожиданно я поймал себя на том, что отношусь к происходящему серьезно, а не как к дурному спектаклю, на который все это сильно смахивало.

– Вы мою жизнь считаете счастливой? – переспросил я, прерывая паузу.

– Я не считаю, я вижу. Живешь ты безбедно, дочь у тебя, жена красавица. На передок, правда, слабовата, ну да таких много. По курортам ездишь, по заграницам. Ешь вкусно, спишь вволю, на работе не горбатишься. Выпиваешь, я гляжу, сильно, да кто сейчас не пьет? Что, скажешь, несчастливо живешь, а?

– Да пропади оно пропадом, такое счастье. «Вкусно, вволю, не горбатишься», – передразнил я знахарку. – Разве в этом дело?

– А в чем же? В этом, в этом. Или, может быть, ты поменять хочешь? На ту жизнь, другую, что после разлома в сторону откололась.

– Хочу, – выпалил я. – Куда прикажете идти менять?

– Да ты уже, считай, пришел. Я твой обменный пункт и есть, если не передумаешь. Что ж, действительно, что ли, рискнешь, парень?

Не знаю, что на меня накатило. Я встал и грохнул кулаком по столу чуть ли не у знахарки под носом, но та даже не шелохнулась.

– Банкуй, – выдохнул я ей в лицо. – Я меняю.