С минуту я молча смотрел на Машу, потом пожал плечами и сел за кухонный стол. Налил себе из початой водочной бутылки и залпом выпил. Закусил коркой хлеба, отдышался. Потом мы быстро поужинали, и Маша сказала:

– Пойдем, пора спать.

Мы отправились в постель. Маша, стараясь загладить резкость, была особенно нежна. Наконец она заснула, а я так и лежал на спине, не смыкая глаз. Потом поднялся. Осторожно, чтобы не разбудить Машу, оделся и, неслышно ступая, выбрался на крыльцо. Я увидел, что свет в Катиных окнах все еще горит, и посмотрел на часы. Было полтретьего ночи. Я вышел на Финляндскую и быстрым шагом покрыл разделяющее дома расстояние. Перемахнул через низкий забор, подбежал, согнувшись, к окну и заглянул в него.

То, что я увидел, едва не вышибло из меня дух. Я страшно, надрывно закричал и оглох от своего крика. Бросился на крыльцо, рванул дверь и ввалился в дом. На пороге упал, разбил лицо об пол и не почувствовал боли. На коленях, оскальзываясь в крови, я пополз к тому, что осталось от Кати. Дотронулся до нее и завыл. Позже Маша сказала, что я выл, как собака по покойнику. Не знаю, что делал дальше, помню только сбежавшихся на мои крики людей. Кто-то оттаскивал меня от Кати, кто-то прикладывал к лицу мокрое полотенце. Я пришел в себя лишь под утро, когда прикатила милицейская машина и сержант с размаху выплеснул мне в лицо ковш холодной воды.