«Есть. Его зовут Халс. Он работает на американцев. Он остановился в отеле «Шератон». Он подружился с Рамоном в баре, пригласил его на ужин, выдавая себя за бизнесмена из Нью-Йорка».

Петренко, казалось, был удивлён прямотой этого ответа. Его задумчивая улыбка вселила в Грэма надежду.

«Вы хотите сказать, что Халс подозревал, что Рамон работает на нас?»

«Не могу сказать. Я так и предполагал. Я сказал ему прекратить общение. Следующее, что я помню, — Рамона везли в морг в Касабланке».

Он вспомнил, как получил сообщение от Кэррадайна, фотографии Халса и Рамона в магазине «Блейнс». Он хотел всё упростить, уволить Кэррадайна, чтобы тот больше не играл никакой роли.

«И вы до сих пор не можете сказать, кто или что могло заставить его нанести этот визит в морг?»

На лице Петренко мелькнула тень улыбки. Грэм колебался. Выбор был между Халсом и Москвой. Он вряд ли мог обвинить в убийстве своих; лучше было переложить вину на кого-то другого.

«Я ставлю на Агентство», — сказал он. «Но Рамон всегда был чудаком. Слишком падок на быстрых женщин, на роскошную жизнь. Разве они не говорили, что в его номере были следы кокаина?»

«Так и было», — ответил Петренко. «Были».

Далёкий грохот приближающегося поезда. Стивен Грэм двинулся вперёд, проталкиваясь сквозь толпу. Он надеялся занять место. Он был измотан после долгого разговора, а бёдра ныли после утренней пробежки.

Прямо за ним стояли двое мужчин. Когда поезд с грохотом проезжал через туннель, один из них положил руку ему на поясницу. Другой схватил Грэма за правую руку.

Он знал, что они собираются сделать. Он прошёл тот же курс подготовки и санкционировал те же удары. Надо отдать им должное, они идеально рассчитали свои движения. Обернувшись, Грэм увидел, что на ближайшем из двух мужчин была бейсболка и, судя по всему, накладная борода. Ему не дали ни времени среагировать, ни возможности пригнуться или отойти в сторону.

С ним было покончено.

34

Квартира представляла собой просторную двухкомнатную квартиру на первом этаже дома с видом на океан. Если бы Кэррадин с силой прыгнул с крыши, он бы мог отправить камень в Атлантический океан.

В квартире было всё в их распоряжении. Здание принадлежало женщине средних лет, которая жила через лестничную площадку с матерью и двумя дочерьми-подростками. Семья встретила Кэррадин и Барток как давно потерянных родственников, показывая им окрестности с энтузиазмом и страстью торговцев коврами на базаре. Им предложили горячую еду и стирку, советы по достопримечательностям и даже подбросили утром до аэропорта. Кэррадин объяснила, что они уезжают на рассвете и уже заказала такси у подруги. Когда хозяйка спросила, будут ли они жить в одной комнате, Барток взяла Кэррадин за руку и блаженно улыбнулась, глядя на свою пожилую мать.

«Спасибо, но мы не женаты», — сказала она на безупречном французском. «А пока мы предпочитаем спать в разных кроватях».

«Конечно, мадемуазель», — ответила хозяйка, и её лицо выражало восхищение столь старомодными сексуальными нравами. Девочки-подростки выглядели ошеломлёнными.

«Если бы мы могли сегодня вечером просто поесть, это было бы замечательно»,

Барток продолжил. Щёки Кэррадайна покраснели от смущения.

«Может быть, кускус? Какой-нибудь салат?»

Ничего особенного. Хозяйка квартиры лишь попросила их насладиться обществом друг друга, а затем закрыла дверь, чтобы молодая пара могла побыть наедине. Однако через несколько минут она вернулась в квартиру и спросила, не может ли кто-нибудь из них предоставить ей паспорт.

Кэррадин принёс свой, как они и договаривались, и наблюдал, как хозяйка старательно переписывает его данные — на арабском — в регистрационный бланк. Тем временем Барток погрузился в то, что она назвала «более…

«женственной» из двух спален – просторной комнаты с розовой обивкой и подушками с цветочным узором – закрыв дверь, пока она распаковывала вещи и принимала душ. Кэррадин принял предложение хозяйки выпить чаю и выпил его на небольшом крытом балкончике в своей комнате, куря сигарету из окна. Движение было постоянным в обоих направлениях, и в комнате было шумно, но он был рад оказаться в месте, которое они оба считали безопасным и относительно анонимным. По счастливой случайности они оказались в квартире, которую не просматривали соседние дома. Мужчина продавал гранаты с лотка под окном Кэррадина. По ту сторону Корниша, на пустыре, отделяющем берег от дороги, семья жила в палатке, окруженной бочками из-под нефтепродуктов и обдуваемой атлантическим ветром. В остальном они были скрыты от посторонних глаз. Всё было влажным на ощупь: простыни на кровати Кэррадина, полотенца в ванной, даже сахар в маленьких пакетиках, которые хозяйка положила рядом с чайником. Он снова подумал о риаде, об организаторах фестиваля, гадающих, что с ним стало, но прикинул, что пройдёт не меньше сорока восьми часов, прежде чем кто-нибудь поднимет тревогу. В квартире не было ни телевизора, ни радио, а значит, не было никакой возможности следить за развитием событий в Варшаве.

Кэррадайн поспорил сам с собой, что осада уже была бы закончена. Вопрос был лишь в числе погибших.

Допив чай, он принял душ. Потолок был настолько низким, что ему пришлось сесть на пластиковый табурет, обливаясь тёплой водой. Он побрился, переоделся в чистую одежду, рискнул обрызгаться лосьоном после бритья и постучал в дверь Бартока.

«Входите!» — сказала она.

Она лежала на двуспальной кровати в джинсовых шортах и футболке. Её светлые волосы были влажными и взъерошенными после душа. В комнате пахло духами и тёплым морским воздухом.

«Ты хорошо упаковал мою сумку», — сказала она, дрыгнув ногой в воздухе. Он увидел, что она читает книгу.

«Много практики», — ответил Кэррадин.

Он мечтал, чтобы они были вместе, чтобы они могли провести остаток дня и ночи в постели, коротая долгие часы, пока не настанет время отплывать на пароход. В любой другой ситуации, с любой другой женщиной он бы попытал счастья.

«О чем ты думаешь?» — спросила она.

«Ничего особенного». Он подошёл к окну и увидел тот же вид, которым любовался, попивая чай. «У нас много времени, которое нужно убить».

«Много», — сказала она.

«Хорошая книга?»

«Я уже читал это раньше».

Она швырнула его через всю комнату. Кэррадайн поймал его, словно муху, когда оно пролетело у него за поясом. Это был французский перевод « Под покровом небес».

«Ах, обреченная любовь», — сказал он, стараясь говорить утонченно.

«Жену зовут Кит».

Он притворился разъярённым. «Правда?» Он пролистал страницы, ища имя.

«Правда», — ответил Барток.

«Разве они не умирают в Марокко?» На спине была фотография Дебры Уингер в объятиях Джона Малковича. «Она заболевает. Или он заболевает.

Я не помню.

«Не порти это».

«Мне казалось, ты говорил, что уже читал это раньше?»

"Много лет назад."

Кэррадайн отбросил её назад. На этот раз книга отскочила от края матраса и приземлилась на пол. Барток наклонился к кровати, чтобы поднять её. Футболка задралась у неё на спине. Кэррадайн украдкой взглянул на её талию, загорелую и гибкую, со светлыми волосами у основания позвоночника. Она подняла глаза и поймала его взгляд, и на мгновение время между ними остановилось.

Раздался звонок в дверь. Они продолжали смотреть друг на друга. Кэррадин подошёл к двери. Вошла хозяйка с подносом, полным тарелок и столовых приборов. Она извинилась за то, что прерывает их, и сказала, что еда почти готова. Одна из дочерей-подростков вошла следом за ней, держа в руках миску салата и фрукты. Кэррадин заметил, с каким уважением они отнеслись к Бартоку, глядя на неё так, словно она была высокопоставленной персоной. Через несколько минут семья покинула их в традиционной, отделанной плиткой гостиной в задней части квартиры, где перед ними стояли тарелки с курицей, кускусом, сыром и салатом из пасты.

«Хочешь спуститься к пристани и посмотреть, есть ли там твои друзья?»

спросил Барток.

«Вместе?» — ответил Кэррадайн.

«Нет, нет».

Ее ответ был быстрым и пренебрежительным, как будто сама мысль о том, что она может ходить по Рабату на виду, была абсурдной.

«Думаю, мне не стоит идти», — сказал он. «Даже одному. Если меня кто-нибудь подберёт, рано или поздно он найдёт и тебя».

«Только если ты сломаешься на допросе».

Кэррадайн видел её улыбку, когда он накладывал кускус в миску. «Я бы тебя бросил, не раздумывая», — сказал он. «Держу пари, за твою голову назначена награда».

По набережной Корниш гудело движение. Он всё ещё думал об упущенном моменте в спальне. Однако настроение Бартока, похоже, изменилось.

«Я не хочу, чтобы ты скучал», — сказала она. «Можешь пойти погулять. Всё будет хорошо».

«Я совершенно счастлив».

«Ты кажешься мне человеком, попавшим в ловушку, Кит. Как птица в клетке».

«Правда?» Он был одновременно польщён этим описанием и поражён тем, что она интуитивно угадала его внутреннее беспокойство. «Сейчас я так не чувствую».

«Нет, пожалуй, нет. Зачем кому-то делать то, что сделал ты?»

«Я не понимаю», — сказал он.

«Стань шпионом».

«Но я не шпион». Он знал, что она имеет в виду его работу на «Богомол», но не хотел притворяться тем, кем он не был.

«Я понимаю это», — ответила она. «Но многие люди не согласились бы работать на благо своей страны, как ты. Это было старомодно».

Патриотизм. Чувство долга. Конечно, вы не могли знать, что Стивен Грэм лжец, но это не имеет значения. Вы действовали добросовестно.

Ты хотел помочь. В тебе жила жажда приключений, неугомонность. Удовлетворяет ли тебя твоя жизнь, Кит?

Прошло несколько секунд, прежде чем Кэррадин ответил на вопрос.

«В каком-то смысле, — ответил он, ошеломлённый прямотой Бартока. — Мне очень повезло. Я сам себе хозяин. Я устанавливаю свои правила. Никто не смеет указывать мне, во сколько приходить на работу и когда идти домой».

«Это важно для тебя? Не для того, чтобы тебе говорили, что делать?»

Это было похоже на то, как будто тебя разглядывает кто-то, кто еще не решил, нравится он ей или нет.

«Мне так нравится», — сказал он. «Но за это приходится платить. Я начал понимать, что живу очень одиноко. У меня нет коллег, нет встреч, нет команды…»

«Нужно себя мотивировать…»

"Именно так."

Он съел немного кускуса.

«Вы женаты?» — спросил Барток.

Кэррадин чуть не выплюнул еду. «Нет!» — сказал он. «Почему так много вопросов?»

«Я только начинаю узнавать тебя», — сказала она, касаясь губ.

«Но ты же знаешь, что я не женат…»

«Правда ли?»

Он понял, что эта тема между ними никогда не поднималась.

«Ну, я не такой», — сказал он.

«У тебя есть девушка?»

Она вела светскую беседу или пыталась прояснить романтический контекст? Кэррадин не мог понять. Он съел кусок хлеба и сказал, что в Лондоне ни с кем не встречается.

«А что за пределами Лондона?»

«Нигде». Овца, привязанная в соседнем дворе, издала мучительный крик.

«Вот, наверное, и наш ужин», — сказал он. «А ты? У тебя кто-то был в Марракеше?»

Барток затрясла всем телом, изображая дискомфорт.

«Нет. Иван меня прикончил с людьми. После него я закончила».

«Ты хочешь сказать, что все еще любишь его?»

Кэррадайн боялся ответа. Мысль о том, что эта прекрасная, обворожительная женщина будет держать вечную свечу за мученика Симакова, изматывала его.

«Нет!» — воскликнула она с недоверием. «Я пыталась сказать…» Она замялась.

«Я пыталась сказать, что он меня настолько разочаровал, что я потеряла всякую веру в мужчин».

«Каким образом?»

«В том смысле, что он начинал как человек, которым я восхищался. Идеалист, боец.

Он был умён, изобретателен и полон энергии. Но потом стал тщеславным и злым.

Он предал принципы, на которых стоял».

«Кто были?»

Помимо удовольствия сидеть и разговаривать с Бартоком, Кэррадин осознавал, как ему повезло. Возможность поговорить с человеком, который так близко знал Ивана Симакова, была редкой. Это было словно слушать черновик исторического произведения.

«„Воскрешение“ задумывалось как ненасильственная организация, направленная против конкретных людей. Мы всегда говорили, что у Ивана не будет никакой руководящей структуры, никакой подобной роли. Но он быстро зациклился на идее, что единственный способ изменить людей — это бороться с ними. Я был с этим категорически не согласен. Я также видел, как он культивировал свою славу. Это стало навязчивой идеей, которая теперь, конечно же, привела к тому, что Ивана стали считать — ошибочно, конечно, — каким-то божеством. Он был совсем другим. Он был таким, как все мы. Он был одновременно хорошим и плохим, и чем-то средним. Никто из нас не святой, Кит».

«Говори за себя».

Она цокнула языком и игриво толкнула его рукой. Они доели. Кэррадин предложил Бартоку сигарету. Он прикурил ей, открыв окно на улицу.

«Что он к тебе чувствовал?» — спросил он. Он осознавал, что постоянно, почти зацикленно, смотрит на её шею.

«Я думаю, он меня любил», — сказала она. Она скромничала. Симаков имел

Он явно был ею одержим. «Думаю, он продолжал меня любить. По крайней мере, так я слышала от его друзей примерно в то время, когда его убили. В каком-то смысле я до сих пор чувствую себя ответственной за его смерть».

"Почему?"

«Потому что, думаю, моя потеря разозлила его. Он хотел выплеснуть свои эмоции. Он стал ещё более жестоким, более политизированным в своём поведении. Своими заявлениями он подстрекал активистов «Возрождения» к всё большему насилию. Он поступил безрассудно, отправившись в Россию».

Всё это было правдой. Кэррадайн помнил период, предшествовавший смерти Симакова, период, когда он сам начал терять веру в то, что изначально заставило столь многих людей на Западе сочувствовать «Воскресению». Он рассказал о своём отношении к этому движению и рассказал Бартоку, что был свидетелем похищения Лизы Редмонд. Она с пристрастием расспрашивала его об увиденном, словно ностальгируя по собственным дням на передовой. Следующие два часа они сидели в приёмной, курили и разговаривали, пока Барток не сказал, что ей нужно поспать. Кэррадайн знал, что она хочет побыть одна, и пошёл к нему в комнату, где безуспешно пытался задремать. Когда он постучал в её дверь в восемь часов, она не ответила. Он съел остатки еды и целый час читал книгу, запивая её «Джонни Уокер» и размышляя, не стоило ли ему принять предложение Бартока отправиться на пристань искать Патрика и Элеонору. А что, если бы планы изменились? Что, если бы они решили уехать из Рабата без них? Возможно, они отправили бы сообщение на украденный телефон, но было уже слишком поздно.