'Да?'

«Нам нужно провести встречу».

'Я понимаю.'

Звучит так, будто он выдохся. Я никогда не хотел их разочаровать.

«Где ты?» — спрашивает он.

«Рядом с моим домом».

«Ты сможешь попасть в ресторан к полудню?»

«Я взял выходной на утро».

«Хорошо. Я пришлю Синклера встретить вас. Он проводит вас до места, где мы сможем поговорить свободно».

В ресторане на Ноттинг-Хилл-Гейт, внизу, где нет окна, выходящего на улицу, я заказываю бутылку минеральной воды и жду подручного Литиби.

Единственное утешение во всём этом — то, что я поступаю правильно. Лучше действовать сейчас, когда я могу принять превентивные меры против Коэна, чем позволить ситуации выйти из-под моего контроля.

Я никогда не думал, что до этого дойдёт. Я никогда не думал, что придётся говорить правду.

Синклер не опаздывает. Он быстро спускается по лестнице в коричневых замшевых лоферах и вельветовом костюме. Как всегда, на его волосах слишком много геля. Он оглядывает комнату, замечает меня, но никак не здоровается. Его рост – 193 см – сразу бросается в глаза. Он выделяет его. Он подходит к моему столику, и я встаю, чтобы поприветствовать его и пожать ему крепкую руку. Он возвышается надо мной на четыре-пять дюймов, глядя свысока, как староста. Ненавижу незаслуженное психологическое преимущество высокого роста – расплату за случайность рождения.

«Ты выглядишь немного не в своей тарелке, Алек».

Его акцент говорит о желании избавиться от лондонских гласных.

«Я не так уж и плох».

Мы садимся. Официант, новичок в этом заведении, возвращается с бутылкой «Хилдона» и двумя меню в другой руке. Он наливает каждому из нас по стакану воды и начинает на ломаном английском перечислять фирменные блюда.

Синклер позволяет ему добраться до третьего блюда, прежде чем говорит: «Всё в порядке, приятель. Мы не останемся».

Официант выглядит растерянным.

«Дело не в том, что нам здесь не нравится. Просто нам нужно быть в другом месте».

«Я не понимаю», — говорит он с русским акцентом. «Ты не хочешь есть?»

«Всё верно, — говорю я ему. — Я оставлю деньги на воду. Только скажи, сколько она стоит».

«Как вам будет угодно», — пожимает плечами официант и быстро уходит от стола, словно мы его обидели.

«Просто оставьте пять фунтов», — твёрдо говорит мне Синклер. «Не нужно ждать счёта».

Мне не нравится, когда Синклер указывает мне, что делать. Разница между нами всего пять лет, но ему нравится строить из себя ловкого старпера, невозмутимого профессионала. Чтобы позлить его, чтобы он выглядел скупым, я достаю из кошелька десятифунтовую купюру и засовываю её между розовой скатертью и потёртой стеклянной пепельницей. Синклер смотрит на неё и встаёт, чтобы уйти. Я хочу дать ему понять, что у меня есть доступ к деньгам.

Мы пересекаем комнату. Мимо нас по лестнице проходит японский бизнесмен, держа под руку молодую славянскую блондинку, вероятно, проститутку. Она выглядит обдолбанной и пристыженной. Затем мы выходим на улицу.

Мы с Синклером не разговариваем в такси — не из опасения, что водитель может нас подслушать, а потому, что нам и так почти нечего сказать. Он называет адрес отеля в западной части Кенсингтон-Хай-стрит и проводит остаток пути, высматривая в заднем окне следы.

С его одежды пахнет лосьоном после бритья, резким запахом лаванды. Я начинаю бояться Литиби.

Поездка занимает меньше десяти минут. Синклер расплачивается, с особым трепетом оставляет щедрые чаевые и хлопает по крыше такси, когда оно трогается. Мы поднимаемся по пандусу сбоку от входа в отель и, спотыкаясь, проходим сквозь тугие вращающиеся двери.

Интерьер отделан мрамором международного образца, светлым и блестящим. Перед нами простирается стойка регистрации, за которой сидят худой мужчина с усами и брюнетка с целыми галактиками перхоти, прилипшей к плечам её делового блейзера. Я осматриваю вестибюль на предмет слежки. За нами на диване сидят двое туристов – несомненно, американцы. У окна слоняются четверо японцев, все мужчины, уборщица, сгорбившись, вытирает пыль, курьер Королевской почты с планшетом бредет по мраморному полу, а две молодые девушки хихикают у входа в ресторан, оформленный в стиле «буфет».

Внутри нас никто не преследовал.

Мы с Синклером идём к лифтам. Один уже ждёт; его двери раздвигаются, и мы поднимаемся на нём вдвоем на десятый этаж. Внутри кабины лифта большое зеркало, которое смягчает ощущение тесноты.

Клаустрофобия. Синклер достаёт из заднего кармана, словно револьвер, мобильный телефон и с любовью поворачивает его в руке. Он поворачивается ко мне.

«У нас есть люди по обе стороны от 1011. Он находится на верхнем этаже, прямо над конференц-залом, так что угрозы подслушивания сверху или снизу нет».

Мы выходим из лифта и направляемся в комнату по коридору с кремовыми стенами, на полу лежит ковер цвета морской волны с вкраплениями синего.

Синклер идёт на шаг впереди меня, бодрый и целеустремлённый. Мой разум просто не готов к суровым испытаниям допроса. Проходя мимо комнаты 1010, я слышу голоса, непринуждённый смех кокни. Внутри мужчины устанавливают записывающее оборудование, готовые записать всё, что я скажу.

Номер 1011 – стандартный. Двуспальная кровать с жёстким матрасом, натянутым на неё гладким кремовым покрывалом. Туалетный столик с зеркалом с подсветкой, торшер рядом с бархатными шторами, плотно задернутыми от дневного света.

В воздухе чувствуется запах чистящих средств, ощущение недавней уборки, как будто воспоминания обо всех предыдущих гостях были быстро и эффективно стерты.

Джон Литиби сидит в узком кресле с высокой спинкой перед задернутыми шторами. У его ног стоит портфель, но в комнате он не оставил никаких следов. Синклер впускает меня, почтительно кивает Литиби и уходит. Я слышу, как открывается и закрывается дверь в комнату 1010, когда он входит в соседнюю комнату.

«Алек».

«Привет, Джон».

Кажется, он в мрачном, угрюмом настроении. Я стою в узком пространстве между кроватью и стеной, пытаясь сориентироваться. Отступаю и осматриваю ванную. Аккуратные пакетики мыла, душ над ванной, частично прикрытый синей пластиковой занавеской. Всё такое чистое.

«Почему бы вам не зайти и не присесть?» — говорит он. «Мы можем начать, когда вы будете готовы».

В Литиби всё по-старому. У него синяя рубашка с жёстким белым воротничком, седеющие волосы подстрижены строгой прямой линией, тянущейся от затылка до верхней части лба. Костлявое лицо в очках словно вытянуто от глубокой сосредоточенности. Трудно представить, чтобы у такого человека была личная жизнь. Я устраиваюсь на кровати, в дальнем от его кресла углу.

«Итак, в чём именно заключается проблема?» — спрашивает он, сцепляя длинные пальцы на коленях. «Зачем вы пришли?»

«Вчера вечером я завез отчет по Северному бассейну, который подготовил Дэвид».

«Мы были там. Мы видели, как ты вошел».

«Ваши люди заметили Гарри Коэна?»

'ВОЗ?'

Я никогда не упоминал имя Коэна ни в одном из своих отчетов для Lithiby.

Один этот факт сделает следующий час крайне неловким.

«Гарри Коэн. Он работает в моей команде в Abnex. Майкл и Дэвид его знают. Кстати, где Майкл? »

Литиби двигается вперед и назад в узком пространстве своего кресла.

Похоже, мой вопрос его внезапно смутил.

«Не знаю, сделали ли они это», — говорит он, возвращаясь к Коэну. «Мне нужно будет проверить отчёт».

«Он подозревает, что я могу передавать секреты Андромеде».

«Почему он так думает?» — в его размеренном голосе слышны нотки удивления.

«Он пришёл ко мне домой вчера вечером, около часа дня. Я вернулся с Чейн-Уок, отдав дело. Он сказал, что видел, как я входил в дом Этуотера».

«Этот человек следил за вами?»

«Нет», — уверенно говорю я. Ложь сама собой вырывается, потому что не может не вырваться. «Но он, возможно, следил за американцами. Они жаловались на усиление слежки».

«Да», — пренебрежительно говорит Литиби. «На вашем месте я бы это проигнорировал. Мы этим занялись. Американцы внушили вам, что в их квартире установлены подслушивающие устройства, чтобы поторопить вас. Им нужно было обследование объекта 5F371, и им нужно было сделать это быстро».

Это также объясняет, почему они были в офисе Этвотера вчера вечером. Мы видели, как они ушли через десять минут после вас, предположительно, забрав файл.

«То есть вы не думаете, что Коэн следил за ними?»

«Мы его точно никогда не видели». Он кашляет, один раз и сильно, его лёгкие звучат старчески. «Напрашивается вопрос: что он там делал?»

И на этот вопрос я не хочу отвечать, потому что это раскроет, что я что-то от них скрывал. Я стараюсь это обойти.

«Коэн сказал, что это просто совпадение. Он был на званом ужине на плавучем доме и случайно проходил мимо здания Этуотера».

Литиби шаркает, стягивая ткань брюк, чтобы стянуть их с бедра.

«Итак, он выходит с званого ужина, видит, как вы входите в здание, где находятся два сотрудника американской нефтяной компании, и на основании этого делает вывод, что вы промышленный шпион?»

Признаюсь: «Все не так просто».

«Я так не думал. Думаю, тебе есть что мне рассказать».

Отношение Литиби уже начало переходить в характерный сарказм.

Я говорю: «Может быть, будет лучше, если я расскажу вам, что именно произошло вчера».

«На основании этого мы, безусловно, могли бы составить более полную общую картину».

Я успокаиваюсь и начинаю.

«Отчёт Каччи попал мне на стол около трёх часов дня вчера. Я сразу же позвонил американцам, чтобы договориться о встрече с Этуотером».

«Как тебе и велела Кэтрин», — говорит Литиби. Самодовольная самоуверенность в его голосе начинает меня нервировать. «Откуда ты звонил?»

«Из офиса».

«Почему вы не воспользовались защищенной линией?»

Еще одна ошибка.

«Я не думал, что Коэн распознает в химчистке код».

Произнести слово «химчистка» так просто нелепо. Литиби презрительно дышит носом.

«Но он узнал его. Он заподозрил неладное».

«Похоже, да».

«Дали ли ему в прошлом какие-либо основания подозревать, что вы замешаны в чем-то тайном?»

«Он уже некоторое время странно себя ведет по отношению ко мне».

Мне не нравится это признавать. Я не упоминал об этом ни в одном из своих ежемесячных отчётов. Литиби, который имел бы полное право рассердиться, отворачивается и, кажется, смотрит на лампу у кровати. Он взвешивает свои опасения.

«Каким образом „странно“?» — спрашивает он. Часто он цепляется за отдельные слова, исследуя их на предмет скрытого смысла, двусмысленности.

«Коэн с подозрением относился к моей дружбе с Кэтрин и Фортнером».

'Подозрительный?'

Он все еще смотрит на лампу, пристально смотрит.

«Он считал, что это было бы неуместно с профессиональной точки зрения».

«Понятно», — говорит он, и его голос слегка напряжён. «Почему ты не сказал об этом раньше?»

Литиби закрывает вопрос, поворачиваясь ко мне и глядя на меня.

«Я не думал, что это важно».

«Ты не считал это важным».

Это эхо дрейфует, заставляя меня чувствовать себя обиженным и бесполезным. Его глаза постепенно сужаются от раздражения.

«И хотя вы знали, что Коэн с подозрением относится к вашим отношениям с американцами, вы ничего нам об этом не сказали и все равно позвонили в его присутствии?»

Я не отвечаю. Кажется, в этом нет смысла.

«Как он отреагировал, когда вы договаривались о встрече в Этуотере?»

«Что ты имеешь в виду?» — спрашиваю я, выигрывая время.

Литиби отвечает быстро и нетерпеливо, представляя собой краткий список вопросов, которые он считает очевидными для общего замысла: «Он слушал? Был ли он один?

Поднял ли он глаза? Как он отреагировал?

«Он ничего не делал», — говорю я так же быстро, чтобы не отставать. «Он спокойно работал за своим столом».

Что-то ударяется о стену слева от Литиби, с силой падает, но никто из нас не двигается. Я добавляю неправдоподобно: «Могу лишь заключить, что его насторожил не код. Должно быть, что-то другое».

Литиби пристально смотрит. Мои последние слова меня как будто зацепили. Только сейчас мне приходит в голову, что, поскольку мой рабочий телефон прослушивается Центром правительственной связи, он, возможно, уже знает, что Коэн перезвонил ирландке и услышал, как он без колебаний произнес слово «оправдать» . Если это так, он может воспринять этот разговор исключительно как испытание моей честности. Но я не могу рассказать Литиби, что побудило Коэна пойти со мной на контакт. Этой информации может быть достаточно, чтобы убедить его всё прекратить.

«И вы понятия не имеете, что это может быть за «что-то еще»?» — говорит он.

«Нисколько», — отвечаю я.

«И все же откуда-то этот Гарри Коэн взял идею, что вы передаете информацию Андромеде?»

'Да.'

Он явно думает, что я что-то от него скрываю. Тон Литиби становится всё более резким и неодобрительным, он раздражён тем, что я не могу дать ему удовлетворительных ответов.

«Ранее вы говорили, что уверены, что Коэн за вами не следил. Откуда у вас такая уверенность?»

«Я просто знаю, что его там не было. Такие вещи чувствуешь».

«Да, ты знаешь», — говорит Литиби, явно соглашаясь. «Расскажи мне, что произошло вчера вечером. Во сколько ты вышел из квартиры?»

«Десять тридцать. Примерно в это время».

«И что вы сделали? Как вы добрались до Чейн-Уок?»

«Я проехал по Аксбридж-роуд, выехал на Шепердс-Буш-Грин, сделал полный круг по кольцевой развязке, чтобы избавиться от тех, кто мог преследовать меня...»

Он перебивает меня. Его лицо внезапно насторожилось, как у следователя, обнаружившего изъян. «Почему вы сочли нужным это сделать, если вас не беспокоило, что Коэн за вами следит?»

Он заманил меня в ловушку. Он хочет, чтобы я признался, что уже некоторое время испытываю страх перед Коэном.