Вскоре после девяти часов я просматриваю содержимое посылки Каччи.

Конверт обтянут пузырчатой плёнкой и содержит светло-голубую пластиковую папку с надписью «КОНФИДЕНЦИАЛЬНО», написанной жирным чёрным шрифтом. Внутри находится двенадцатистраничный документ с рукописной сопроводительной запиской, скреплённой скрепкой:

«5F371, как и просили. Удачи. DRC». Это инициалы Каччи. Я сжигаю записку в раковине. На внутренней стороне задней страницы папки, вложенной в

В прозрачном пластиковом клапане находится CD-ROM с логотипом Abnex. Когда я открываю диск на ноутбуке, на экране появляются растровые трёхмерные сейсмические изображения скважины 5F371, а также данные магнитной съёмки и информация о образцах горных пород, доступные в отдельных файлах. Всё выглядит реалистично. Распечатанный документ содержит всю информацию: от данных анализов до источников финансирования, включая информацию о кредитах, взятых Abnex для финансирования буровых работ в Северном бассейне. Здесь даже больше, чем я обещал. Я иду в спальню и беру со стола новый конверт формата А4, чтобы положить в него содержимое.

Вложив диск и документацию внутрь, я запечатываю его лизуном. Жевательная резинка на клапане на вкус как порошок карри.

Минуты тянутся до десяти часов. Я смотрю на конверт на кухонном столе, молча курю и пью крепкий кофе, от которого меня трясёт и напрягает ещё сильнее. Наконец, не желая отсиживаться, я кладу конверт в сложенный экземпляр газеты « The Sunday». Раз и выйти из квартиры.

Моя машина стоит на полпути по правой стороне Годольфин-роуд, примерно в тридцати секундах ходьбы от входной двери. Рядом уже несколько недель стоит фургончик с мороженым, раскрашенный мультяшными героями и шоколадными хлопьями Cadbury's. Когда Кейт была маленькой, мама лгала ей, говоря, что звон фургончика и звон колокольчиков на улице означают, что у продавца на самом деле закончилось мороженое. Кейт рассказала мне эту историю в наш первый вечер знакомства. Это было одним из первых её слов.

Пристегиваясь в машине, я понимаю, что кое-что забыл сделать. Нужно было заправиться, проверить шины и масло, а также хотя бы раз за последние несколько дней прогреть двигатель, чтобы он не замерз от зимней стужи.

Когда я вставляю ключ в замок зажигания, стартер астматически крутится, издавая отсоединённый и изношенный звук, и я выключаю его, опасаясь залить двигатель. Со второй попытки, похоже, заклинивание в системе стало меньше. Стартер коротко стонет, дважды щёлкает, но затем схватывает, и двигатель заводится. Я шепчу себе благодарное «чёрт», включаю фары и отъезжаю от обочины.

На дорогах по-прежнему много транспорта: водители грузовиков, наверстывающие время перед остановкой на ночной отдых, такси, перевозящие людей по городу.

Я еду по дороге Аксбридж-роуд, въезжаю на одностороннее движение в Шепердс-Буш.

Зелёный, и скользим по мокрой дороге под макетом пешеходной дорожки Inter City. Машины стоят в очереди по пять-шесть, готовясь выехать на кольцевую развязку; учитывая огромный поток машин, я опасаюсь, что полный круг с проверкой видеонаблюдения может оказаться затруднительным. Я стою на внешней полосе с включённым поворотником и жду зелёного сигнала.

Разворачиваясь, я каждую секунду поглядываю в зеркало заднего вида на предмет каких-либо признаков резкого движения позади меня – каких-нибудь сигналов в последнюю минуту, резких поворотов или резкого ускорения. После второго съезда таксист посигналил мне, когда я пересек его полосу, а другой посигналил, когда я проехал светофор, ведущий обратно на зелёный. Всё это время я наблюдал, как за мной скапливаются машины, пытаясь понять, откуда они приехали. Насколько я могу судить, все они, похоже, въехали на кольцевую развязку либо с Холланд-Парк-авеню, либо с Холланд-роуд, либо с Вествей. Похоже, никто не следовал за мной по кругу.

Итак, я направляюсь в Челси-Харбор. Кэтрин предложила ехать через Фулхэм-Пэлас-Роуд, но я выбрал другой маршрут, который мне более знаком — через Брук-Грин, Талгарт-Роуд и Фулхэм-Бродвей. Поездка занимает совсем немного времени. Только один раз — мой взгляд отвлекла девушка на Норт-Энд-Роуд —

Торможу ли я чуть позже и чуть не врезаюсь сзади в дизайнерский джип с нарисованным на запаске носорогом на лыжах? В остальном поездка проходит без происшествий: ни хвоста, ни мотоциклиста, вообще ничего особенного.

К половине двенадцатого я прибыл, за целых тридцать минут до назначенной встречи. Я смотрю на Уорф-Тауэр, жалкий лондонский небоскрёб, и обдумываю свои варианты. Нет нужды идти в портовый комплекс, чтобы спугнуть «хвост», поскольку по пути я не столкнулся с проблемами слежения. И моё присутствие там лишь предупредит американцев о моём местонахождении. Также нет причин, по которым я не могу встретиться с Этуотером до назначенного времени. Если его не будет, я просто подожду его на улице. Нет смысла следовать инструкциям Кэтрин буквально. Лучше взять ситуацию под свой контроль, чем играть на руку и подчиняться чужим указаниям.

Поэтому я не сворачиваю на Лотс-роуд. Вместо этого я продолжаю движение по Кингс-роуд до Эдит-Гроув, двигаясь по одностороннему движению до Чейн-Уок. После короткого затора я проезжаю светофор на мосту Баттерси и паркуюсь на первом свободном месте слева, всего в нескольких футах от

Статуя сэра Томаса Мора. Отсюда можно быстро дойти до офиса Этвотера.

Три белые каменные ступени ведут к дому номер 77. Я поднимаюсь по ним, держа в правой руке папку и «Санди Таймс» , и нажимаю маленькую пластиковую кнопку звонка с надписью «ДОНАЛЬД Г. ЭТУОТЕР, КОРПОРАТИВНЫЙ ЮРИСТ». С Темзы налетает сильный ветер; он хлещет меня по лицу, пока я стою на крыльце. Замок тихонько жужжит, и я толкаю дверь.

Фойе представляет собой замкнутый зал с высокими белыми стенами и клетчатым мраморным полом. Сбоку висит зеркало, прямо под ним – деревянная подставка для зонтов. Напротив, над пустым кремовым камином, висит большая акварель, изображающая худеньких детей, плещущихся на мелководье у моря. Я останавливаюсь и жду, слыша тяжёлые шаги, спускающиеся по лестнице.

Раздается глубокий мужской кашель, похожий на шелест мелочи в кармане, а затем в коридор через дверь передо мной входит мужчина.

Дональд Г. Этуотер — крупный, лишённый чувства юмора американец, обожающий дорогие обеды. Он движется ко мне быстрее, чем можно было бы предположить по его коротким, коренастым ногам.

«Алек Милиус?» — спрашивает он с невнятным вирджинским акцентом. В левой руке он держит небольшой белый конверт.

'Это верно.'

«Для меня большая честь познакомиться с вами, сэр».

«Сэр» звучит нелепо в устах человека такого размера, который, должно быть, вдвое старше меня, но я уже привык к пустой американской лести. Он протягивает мне руку, и я коротко пожимаю её. Ладонь у него сухая и твёрдая.

«Ты получил посылку?» — спрашивает он.

Сразу к делу. Без любезностей.

«Да. Но сначала я должен спросить, кто вы».

Он, кажется, удивлен этим и как-то странно на меня смотрит искоса.

«Меня зовут Дон Этуотер».

«У вас есть какое-нибудь удостоверение личности?»

Он роется в карманах в поисках визитной карточки с отпечатанным на ней именем.

«Спасибо. Мне просто нужно было убедиться».

Этуотер вытягивает шею назад и смотрит мне в глаза свысока.

В этом человеке есть что-то тревожное, намёк на ленивую беспощадность.

«Ты хочешь войти или тебе и так нравится этим заниматься?» — спрашивает он, небрежно оглядываясь по сторонам. Как-то не заладилось у нас начало.

«Почему бы нам просто не сделать это здесь?»

«Хорошо», — коротко говорит он.

Я достаю конверт из сложенной газеты. Этуотер протягивает руку и берет его с тонкой улыбкой, не отрывая взгляда от бледной манильской бумаги.

Он крепко сжимает папку под левой рукой и кашляет ещё громче, чем прежде. Никто из нас не произносит ни слова, словно из уважения к моменту. Затем, когда это неловкое молчание затягивается, я спрашиваю: «Зачем мне было нужно отдавать это вам?»

«Прошу прощения?» — спрашивает он. У него такая манера говорить, словно я зря трачу его время.

«Обычно мы так не поступаем».

«Я просто действую от имени своего клиента», — говорит он, кривя губы.

Интересно, что он использовал слово «клиент» в единственном числе. Возможно, он работает по поручению оперативника Агентства, занимающего более высокое положение в цепочке поставок. Но, возможно, я поспешил с выводами. Этуотер мог не знать содержания файла и, следовательно, не иметь представления о реальной важности JUSTIFY. Возможно, он именно тот, за кого его выдают американцы: юрист, действующий как посредник.

«Тогда есть ли причина, по которой ваш клиент был так непреклонен в том, чтобы мы встретились так поздно вечером в будний день?»

«Господин Милиус, — говорит он, не скрывая нетерпения, вызванного моими вопросами. — Насколько я понимаю, чем меньше людей об этом знают, тем лучше. Я прав?»

'Верно.'

«Отсюда и полуночный обмен мнениями».

«Извините, что я спросил».

«Без проблем». Этуотер протягивает в сторону правую руку и прислоняется к стене, подпирая свое огромное тело вытянутой вперед ладонью.

«У меня есть инструкции разрешить передачу вам средств на условный депозит».

'Да.'

Он делает короткую паузу, прежде чем сказать: «Деньги хранятся в банке Chase Manhattan в Филадельфии. Внутри этого конверта вы найдёте реквизиты счёта».

Он передаёт мне маленький белый конверт, запечатанный и без единой надписи. Я кладу его в задний карман брюк.

'Спасибо.'

Этуотер отрывается от стены и тянется к карману куртки.

«У меня также есть кое-что, что мой клиент хотел передать вам. Подарок.

Жест благодарности».

Я ждал, что это произойдёт. Однажды.

«Мой клиент сказал, что вы поймёте, что он не вручит вам подарок лично». Он с трудом извлекает подарок из кармана. Это жёсткая синяя коробка, что-то тяжёлое. Наконец он освобождает её и передаёт мне.

«Давай. Открывай».

Я открываю защёлку и поднимаю крышку, открывая серебряные часы Rolex, надетые на сшитый вручную бейсбольный мяч. Не знаю, что абсурднее: то, что они отказались платить мне двести тысяч долларов за данные, а потом раскошелились на швейцарские часы за пятизначную сумму, или то, что они посчитали уместным добавить ещё и бейсбольный мяч.

«Ух ты, — говорю я. — Как щедро с их стороны».

«Что это?» — спрашивает Этуотер.

«Это Rolex», — говорю я, поворачивая коробку, чтобы он мог рассмотреть. Он, должно быть, уже это знал. «И бейсбольный мяч».

«Какая красота», — говорит он. «Надень».

Я достаю часы, кладу бейсбольный мяч в карман пальто и продеваю широкие серебряные звенья ремешка на запястье.

«Поблагодарите их от моего имени? Передайте им, что я не буду заявлять, что это корпоративный подарок».

Этуотер выдавливает из себя сдержанный смешок и крепче сжимает папку, кладя её под мышку. Он говорит: «Конечно», — а я трясу часами, которые тяжело тянутся у меня на запястье.

«Я, честно говоря, не ожидала такой щедрости», — добавляю я, про себя размышляя, не содержат ли часы жучок, следящее устройство или небольшую пластиковую взрывчатку. Вот в каком нелепом состоянии находится мой мозг, подпитываемый фильмами.

«Да, это прекрасный подарок», — отвечает Этуотер, и в его голосе внезапно появляется скука. Его работа выполнена. У меня такое чувство, что он хочет от меня избавиться.

«Есть что-нибудь еще?» — спрашивает он, подтверждая это.

«Нет. Не совсем. Просто чтобы поблагодарить их».

Этуотер молчит. Мы покачиваемся на ветру в очередной долгой паузе. Бейсбольный мяч слегка ударяет меня по тазовой кости, пока я переминаюсь с ноги на ногу.

«Алек, — наконец говорит он. — Мне нужно кое-что сделать. Так что, если больше ничего нет…»

У меня возникает странное желание оставить его здесь, испортить ему вечер бесполезным часовым разговором. Этот человек меня не одобряет. Я бы хотела, чтобы он пострадал за это. Но вместо этого я говорю: «Да, мне пора уходить».

И он быстро отвечает: «Как хочешь», — и резко дергает подбородком влево.

«Может, ещё увидимся», — говорю я, поворачиваясь, чтобы уйти. Часы сползают с запястья от движения руки. Нужно подогнать их по размеру. Убрать пару звеньев.

'Да.'

В эти последние секунды всё кажется хаотичным. Я жму Этвотеру руку, но его кожа ещё влажнее, чем прежде, по ладони разливается нервный жар. Затем я поворачиваюсь и тяну ручку входной двери. Она не поддаётся. Я оглядываюсь на Этвотера, который говорит: «Подождите минутку», нажимая маленькую чёрную кнопку слева от себя. Замок срабатывает, и я открываю дверь, выходя на неосвещенную веранду. Я всё ещё держу в руках номер « The Sunday Times» на случай, если кто-то наблюдает с улицы.

Дверь за мной захлопывается. Глубоко в коридоре я слышу голос Этуотера:

«До свидания», но мне не дают возможности ответить.

Я возвращаюсь к машине и открываю ее, как маленькая девочка в фильме « Не смотри». Вот Плащ переходит дорогу от реки, крепко сжимая руку матери. Она выглядит мудрой и осмотрительной, взрослой для своих лет, и смотрит на меня так долго, как это свойственно только детям. Что она делает так поздно?

Когда они, мать и дочь, исчезают из виду, я уезжаю со странным сентиментальным чувством, что с Кэтрин и Фортнером всё уже будет не так. Почему я так внезапно подумала, не знаю, но подарок «Ролекс» уже скрепил нашу договорённость. У них есть то, что они считают главным призом, и моя полезность для них, возможно, закончилась. Часто сразу после передачи дел происходит то же самое. В голове роится множество вопросов, сомнений и сомнений, но преобладает чувство разочарования, когда адреналин улетучивается, и остаётся только изнеможение. По какой-то необъяснимой причине я начинаю скучать по острым ощущениям падения, по риску быть пойманным.

Всё последующее по сравнению с этим кажется скучным. И это чувство вскоре перерастает в одиночество и неуверенность в себе.