С восходом орет соседский петух, а Яков не любит петухов и куриц, у него в хозяйстве только белые гуси, черные бакланы. Идет слабый дождь, уже несколько дней идет, в саду пахнет влажной землей и пионами. Яков берет большую палку, закидывает на плечо, и на нее, как на жердочку, взлетает баклан Тимоша.

Утро – время охоты. Яков ходит на охоту пешком, завтракает по дороге: прямо на ходу солит вареное яйцо, заедает пупырчатым огурцом и перьями лука из кармана. На половине пути Якова обгоняет мотоцикл, осыпает липкими камушками. Мотоцикл подпрыгивает на дорожных позвонках, в коляске вместо пассажира трясутся удочки, гремят пустые ведра.

Все, кто может, двигаются сейчас к реке: когда идет дождь, рыбы так много, будто она падает с не– ба. Вот только у Якова нет удочки, и мотоцикла нет. Он не рыбачить едет, а идет охотиться и по земле всегда ходит только пешком, он и по воде бы ходил пешком, если бы так было можно.

Лодка у Якова – старый бат, пережил и японцев, и паводки, и пожары. Такого бата ни у кого в деревне больше нет: узкая долбленка из цельного тополя. Яков выплывает на середину реки, зачерпывает ладонью воду и нюхает. Рыбное место пахнет чешуей, а если рыба крупная, то еще и сырым мясом. Он гребет сначала в одну сторону, потом снова нюхает воду и гребет в другую. Река из-за дождя и ветра неспокойная, и с полчаса Яков ищет нужное место, а красноносые сердитые рыбаки водят по нему взглядом и перешептываются.

Здесь слишком мало людей, а земли слишком много. Еще много воды и ветра, а до ближайшего города если кто-то все-таки добирается, то уже без возврата. Соседи Якову говорят, что, как останется меньше двадцати человек, деревню лишат названия, перестанут отмечать на картах. Но пока приезжает автолавка раз в месяц, бело-голубой грузовик с водителем Мишей, значит, деревня все-таки есть и люди в ней есть, в правильном количестве.

Тимоша складывает крылья, переступает в нетерпении с лапы на лапу. В нужном месте Яков снимает с него поводок-колечко, и Тимоша взлетает в небо. Дождь вроде бы кончился, и все блестит на осторожном солнце: черный Тимоша блестит, и вода, и даже рыбаки как будто блестят.

Яков подзывает Тимошу обратно резким свистом. Тимоша садится на бортик бата, и Яков дает птице мелкую рыбешку: Тимоша заглатывает рыбешку за раз, как слюну. Потом ныряет под воду, а через несколько минут выныривает с крупным хариусом в клюве. У хариуса, как павлинье перо, переливается чешуя. Из неба празднично сыпется блестящая пыль, и опять начинается дождь, поднимается ветер. Но все спокойно, потому что в меру: если дождя и ветра станет не в меру, то люди, наоборот, пойдут прочь от реки.

Яков не говорит, кто его научил такой охоте, и почему-то у других рыбаков выучить бакланов так же не получается. Бакланы вообще мало кого слушаются, до крови кусают за нос и пальцы. Яков предложил отдавать соседям часть рыбы, а не тратить время на обучение, потому что с кем-то охотничья птица готова делиться, а с кем-то нет. Можно обманом заставить баклана охотиться, если надеть на него тугой поводок и, пережимая горло, не давать заглотить крупную рыбу. Но бакланы тогда умирают рано, потому что так они несчастливые, угнетенные, и кусаются от этого еще больнее.

Свой улов Яков делит на части: соседям-лесорубам, соседям-пахарям, на продажу в лавку и еще немного себе. Автолавка с Мишей приедет сегодня по расписанию, если только от дождя окончательно не развезло дорогу, – тогда автолавка будет только через месяц, а может быть, весной, а может, не приедет никогда.

После охоты Якову нравится спать на террасе, у окна, накрывшись скатертью. Рядом с ним шелестит и звенит яблоня, потому что сильнее становится дождь, тяжелеет небо. Яблоня у Якова украшена ленточками и колокольчиками, чтобы слышать ветер, а еще для красоты.

Яков спит всегда так, что нельзя разбудить. Когда просыпается – дождь идет прямо в комнате, все вокруг мокрое и покрыто листочками. Яков запирает окна, а как дождь успокаивается – выходит из дома, прихватив улов.

На развилке тропинок стоит Катя: у нее синяя вязаная кофточка, красный платок накинут на голову и на ногах почему-то большие мужнины сапоги. Увидев Якова, она сразу разворачивается к нему лицом и поправляет пуговицы, но пойти никуда не может, только улыбается.

Когда Яков проходит, Катя говорит ему в спину, что в их доме затопило подвал. Они с мужем ранним утром поднимутся от беды в верхние деревни искать другое жилище. Яков останавливается и смотрит на небо: где-то далеко видно белый просвет и солнце прорезает немного тучи, в облаках никакой темноты. Небо, как и вода, всегда показывает, что будет дальше, разве что тучу не понюхать, чтобы сказать точнее.

– Дождь скоро кончится! – говорит Кате Яков и идет дальше.

– Это рыбы тебе сказали? – кричит снова Катя, но Яков не оборачивается.

Миша из автолавки выглядит по-городски: в ботинках, клетчатой рубашке и потертом шерстяном пиджаке. Никто, кроме Якова, не приносит ему таких крупных разноцветных хариусов и уж тем более не охотится с бакланом. Миша пытался, как и многие, научиться, но мало что выходило. Поэтому он хариусов покупает, а после продает в соседней деревне и в городе втридорога.

Яков думает почему-то о Кате, о том, какая у нее синяя теплая кофточка, и не сразу замечает, что у Миши плохое настроение. Кто-то сказал ему про новый тайфун, такой сильный, какого не было уже сто лет. Когда у японцев, китайцев (в общем, далеко) тайфун или ураган – в деревню приходят затяжные дожди и ветер. Здесь особенно боятся ветра: может, потому, что и без этого некрепко держатся.

Миша не хочет застрять в деревне, где ничего нет, кроме земли и воды, мостика-нитки над речкой. Он давно уже мечтает накопить денег и остаться в городе или хотя бы в такой деревне, где есть леспромхоз, а не только вросшие в землю лесопилки. Он хочет разговаривать по телефону, иметь электричество в постоянном доступе и стоять с незнакомыми людьми в очередях за товарами.

Но Яков Мишу успокаивает, рассматривая небо: каждый год почти тайфуны, а все нормально. Даже если неделю дождь, то только подпол топит, а ветер ломает старые ветки, которые лень пилить человеку. Миша закручивает мочку уха до красноты и отвечает Якову, что вообще не знает, что это такое – тайфун, и почему если в океане далеко тайфун, то им от этого плохо.

– Раз в сто лет такое наводнение, – шепчет Миша. – Нет ли какого оберега, Яков? Ты – чудной человек, может, знаешь?

Он смотрит снизу вверх, ухо у него красное, глаза голубые, влажные. Яков покупает себе такие же городские ботинки, как у Миши, хотя вроде не собирался, и возвращается прямо в них домой. По дороге снимает – пятки растерты в кровь. Домой идет босиком.

Дождь к вечеру еще сильнее, и приходится опустевшее рыбное ведро подставить под протекающую в сарае крышу. К тому времени, как нужно спать, ведро набирает воды до краев, но оно и к лучшему: лишний раз от чешуи промоется, все промоется.

Яков засыпает снова так крепко, что не слышит, как ветер снимает с соседского дома крышу, кружит ее всю ночь по полю. Хотя, наверно, если бы даже услышал, то не обратил бы внимания: раз ветер решил что-то крутить, то пускай крутит.

Наутро Яков идет проверять сарай: воды там набралось много, и недовольные птицы гогочут. Мокрые соседи ходят кругами по деревне и ругаются сами с собой или друг с другом. Кто-то сразу садится на транспорт: в телеги, на лошадей, у кого что есть, – чтобы подняться наверх. В опустившемся на деревню тумане дерутся, но мало что видно, появляются только из белого облака то грабли, то головы, то пятки. Один из соседей подходит к Якову и спрашивает, не знает ли он, когда придет ураган. Яков пожимает плечами: не знает, – и сосед плюет ему под ноги.

Пока нет дождя, вокруг много огней: люди жгут свои брошенные дома, сараи, старые вещи. Про тайфун говорят всё больше и про то, что могут эвакуировать. Яков только удивляется: как можно эвакуировать, когда даже войну здесь пережили так тихо? Да и кому эвакуировать, когда никто просто так не доедет?

Вот стоит Катя в синей кофточке, смотрит вперед, наматывает платок на запястье. За ней горит ее дом, в небо тянется черный дым. Яков отворачивается, потом забирает себе кем-то покинутую, бредущую по тропинке корову, после – старую лошадь, тоже уже ничейную.

Кого-то из людей берет к себе в кузов Миша, он и Якова зовет, но тот не идет. Миша объясняет, тянет за рукав: верхняя деревня суше, там много людей, есть совхоз и клуб. А оттуда еще день езды – и ты в городе, оттуда еще два дня вверх – и еще больше город.

– Я один твой друг здесь, понимаешь ты? – шепчет Миша. – Как дитя ты…

Катин муж-лесоруб говорит низко и громко, и каждому его слову радуются. Нельзя уже жить в деревне, которой скоро не станет, которую, если залезть на крышу, видно всю за раз. Мало что бывает случайно, место здесь проклято, а природа к человеку прислушивается. Там, где место ценно для будущего, не нужно бояться воды. Люди в деревнях безвольные, а жизнь уходит в города, пока здесь все чахнет, вот и природа сама смывает ненужное, как белоснежный городской унитаз.

– Надо все сжечь, – кричит кто-то из толпы, – как Иван-лесоруб свой дом сжег, чтобы больше никогда не вернуться. Там, наверху, всё будем строить заново.

Яков идет домой, а за ним идут корова и лошадь. В доме он прибивает гвоздями к полу все, что можно прибить, заколачивает хрупкие окошки, относит важное на чердак: питьевую воду и всю еду, что есть, а еще книги, охотничье ружье и одеяло. Потом идет широким шагом по дороге к реке, и черные крылья баклана раскрыты над его головой, вот только мало что видно из-за тумана и дыма. Мимо проезжают люди, но они глядят друг на друга или вперед, а Яков – на посыпанную дорожной пылью траву с незабудками.

У переполненной реки Яков ходит по пояс в воде, затаскивает бат на волокуши и тащит его ближе к дому. Волокуши старые, ломаются от камней и кочек, и Яков взваливает бат на спину и несет просто так, как пьяного друга. Небо режет молния, оглушающе бьет гром, Яков хлопает дверью. До позднего вечера скоблит бат изнутри и снаружи, прогревает березовыми лучинами. Всюду запах гари: и снаружи дома, и внутри.

Перед сном Яков открывает дверь сарая, машет птицам рукой на небо: четыре баклана из шести улетают, будто всё уже поняли, и даже гуси куда-то уходят. Тимоша сидит под потолком, спрятав голову под черное крыло, и дышит со свистом. Яков протягивает ему палку, чтобы тот на нее забрался, и переносит любимую птицу на чердак, ставит палку рядом с ружьем и питьевой водой.

Когда главное сделано, Яков осматривается: вокруг его дома всё теперь по одному. Вот было четыре плодовых дерева, а теперь одно, остальные переломаны ветром. Людей было девятнадцать, а теперь он один. Одна чужая корова стоит во дворе под хилой крышей и смотрит в грязную лужу, разочарованно свесив один некрасивый хвост. Одно пугало торчит в огороде, где-то воет одна собака, но звуки воя глушит ветер и растревоженная ветром река. Могил на кладбище много, но даже в них будто все перекопано.

Яков ходит по деревне, подходит к каждому дому. Знает, где спрятан соседский ключ: под ковриком, в штанине у пугала или за наличником. Если дверь не заперта – закрывает на ключ, а все ключи прячет в карман и правый сапог. Забивает досками двери и окна, тушит огонь, забирает случайную книгу. Смотрит на соседскую морковь: вот из черной земли она торчит уже почти вполовину, надо тоже собрать.

Соседские ключи Яков приносит в свой дом, а потом забивает и свою дверь крепкой доской. Никого нет, все стоит темное, покинутое, и он идет спать и спит так крепко, что нельзя разбудить.

Просыпается Яков в красноватой темноте и смотрит в чердачное окошко. В небе над еще сухим куском желтой дороги синий с розовым вихрь, будто кто-то намешал красок с чернилами и закрутил все это толстой кисточкой. Из такого вихря начинаются другой дождь и другой ветер. Чернеет еще больше, будто, спутав время, приходит ночь, и Яков заворачивается в одеяло, ложится на чердачный пол. Подперев голову, поет на незнакомом языке, чтобы не думать над рифмой, не напрягать память. Тимоша бьет крыльями где-то под потолком вместе с шершнями, которые еще давно соорудили себе на чердачной балке гнездо.

Снаружи что-то постоянно скрежещет, лопается и бренчит. Яков поет все громче, чтобы не слышать. Когда звуков становится меньше, он все-таки смотрит во двор: вода поднимается по чуть-чуть, и течение ее усиливается. Вот плывет соседское пугало лицом вниз, вот чье-то яркое платье, вот какое-то маленькое животное на бревне. А потом снова дождь, и ничего уже не видно, кроме текучей воды. От дождя дребезжит стекло, и Яков заколачивает и чердачное окно тоже, на всякий случай.

После обеда Яков спит, а когда просыпается, дождь вроде бы тише и можно вылезти осмотреться на крышу. Вокруг большая вода: землю видно, но где-то в стороне, там, где холм.

Яков собирает главное в холщовые мешки, прячет в бат. До воды с крыши можно уже дотянуться ногой. Небо над домом нездоровое, чужое, Яков такого неба никогда и не видел: будто в синяках и укусах.

Он движется по течению, куда бат тянет вода, сложив в ногах весло и шест. Яков всегда верит воде, это его стихия: ему так говорили соседи-китайцы, пока их не сослали обратно в Китай по неясной причине.

Яков плывет мимо затопленного леса, и кажется, что бат летит, раз глаза теперь так высоко. Яков знает здесь каждое дерево, потому что многие деревья росли вместе с ним, но никогда не видел верхушки. В кронах шуршат и чирикают птицы, в незатопленных дуплах кто-то прячется. Вот летит сова, садится на дубовый сук и смотрит на Якова круглыми разноцветными глазами. Иногда Яков застревает, но снизу будто бы чья-то мягкая ладонь поднимает его и толкает дальше. Лес из зеленого становится синим, в нем все больше звуков. Какие-то Яков никогда не слышал.

Потом он ложится спать и спросонья видит, что где-то рядом плывут русалки, и у каждой из них Катино лицо. Яков переворачивается на другой бок, закрывается мешком с головой и снова спит так, как дома, что нельзя разбудить. Когда просыпается – небо становится чище, а лодка на чем-то стоит и поскрипывает. Яков пробует оттолкнуться веслом, потом раздевается и прыгает в воду, пытаясь сдвинуть лодку с места.

Нырнув, открывает глаза: под лодкой маленькая церковная маковка, и днище бата зацепилось за крест. Яков сердится, плавает кругами, потом сдвигает все-таки бат с места и плывет вместе с ним, поменявшись на время местами. На брюхе у бата древние узоры, его расписывали еще таежной краской: из жирной сажи, лососевой икры. Вот широкоплечие рогатые люди, вот олени и медведи, а вот птица, похожая на Тимошу. На другом конце бата – другие люди: у них в руках копья, а еще нет рогов, и они смотрят осторожно, испуганно.

Яков лежит в лодке, как в яичной скорлупке, смотрит на небо. Плыть ему некуда: может, каждое утро он проплывает над своей утонувшей деревней, по кругу. Когда заканчивается еда, Яков поднимает над собой палку: Тимоша садится на нее, вылетев из синего с облаком леса. Яков делает вид, что кладет Тимоше в клюв рыбешку, хотя вместо рыбешки кладет пустоту, но Тимоша послушно опускается на дно и выныривает с хариусом. Яков достает нож, вырезает из хариуса кусочки, дает и себе, и Тимоше и кидает остатки в лес. Он слышал, что путешественникам надо кормить дорогу, потому что сытая дорога спокойнее.

В одно утро где-то вдалеке, куда Якова осторожно относит река, виден дым, а прямо на деревьях выстроены домики. На их крышах такие же узоры, какими украшен бат. Звонит колокольчик, и из домика на ближайшем дереве появляется низкий человек с бородой, заплетенной в три косы. Увидев Якова, он сразу же исчезает, остается только какое-то движение вдалеке, как если заметить дикого зверя. Яков знает про этих людей, их нельзя беспокоить: наверно, это люди в рыбьей коже, о них часто говорят в деревнях. Они еще раньше русских прибыли на Амур, рассредоточились по лесам.

Еще через день появляется земля, пускай и влажная, болотистая. Яков затаскивает бат, потом прячет его на самый широкий дуб и идет вперед, закинув на плечо палку. Лес с каждым шагом становится все привычнее, и с каждым шагом в лесу все больше запахов: вот горит костер и жарится мясо, вот чей-то табак, а вот Катины промытые крапивным отваром волосы. Кто-то из-за дерева смотрит внимательно за Яковом, а когда Яков поворачивается – убегает в сторону домов и что-то кричит.

Соседняя деревня – почти большая земля, от нее тянется дорога еще выше, в город. Яков переставляет отвыкшие от ходьбы ноги, видит, как на растянутой между деревьями веревке сушится красный платок. Вдалеке стоят какие-то грузовики, ходят знакомые и незнакомые люди, недоверчиво друг с другом перешептываются. Яков подходит к одному из грузовиков, какого никогда еще не видел. Темно-зеленая морда, а кабина откинута куда-то вперед, будто корова щиплет траву.

– Золотая медаль в Москве.

Яков оборачивается и видит Мишу. Миша обнимает Якова, потом делает шаг в сторону, всматриваясь с подозрением в его лицо.

– Где-где? – спрашивает Яков.

– В Москве. Рад, что ты живой. Только бы дождь с собой не принес, а то, как уехали от тебя, сразу ушел тайфун.

– А как можно дождь с собой принести?

– Люди так говорят, – Миша пожимает плечами.

– Красивая машина.

– Колхозу дали пять штук. Я теперь у такой водитель. А ты где был?

– Плавал.

Яков смотрит на Мишу: в волосах у него седые непривычные прядки, на лбу новые морщины.

– А мы здесь надолго не задержимся, – говорит Миша и по привычке закручивает опять мочку уха. – В Глюклиху пойдем, будем настаивать на регистрации. А потом, может, в город еще выше. Ты ведь не с нами?

Яков подходит к ближайшей избе, и почему-то ему кажется, что, если зайдет внутрь, – не сможет выпрямиться, только сидеть сможет или лежать.

– Повезет – буду другие товары доставлять, – щурится Миша, глядя на Якова. – Новые, несоветские. Одинокая только работа. Одинокая. Есть канал, понимаешь? Есть канал.

– Не понимаю, – честно признается Яков.

Якова все удивляет, потому что все теперь не по размеру. Вот садится на дерево лимонная бабочка, и как будто бы она очень крупная, а усики у нее толстые, как шнурки. Бабочка улетает, а потом прилетает новая, с зелеными пятнами, и Яков такой никогда не видел.

Ночь он спит в деревне, в пустой избе какого-то пропавшего рыбака, и впервые за всю жизнь ворочается. В кровати ему неудобно, матрас слишком мягкий, ногам горячо. Якову кажется, что в окне он видит Катино лицо, слышит аккуратное постукивание, но ответить ему нечем. Как будто в долгом плаванье он забыл, как правильно разговаривать, как вести себя с людьми, чтобы они понимали.

Когда Катино лицо исчезает, Яков встает с кровати, открывает окно. На краю деревни снова видно огонь. Комната наполняется дымом, и от дыма тяжелеет голова. Яков сидит всю ночь на кровати, с прямой спиной: через неслучившийся сон ему чудится, что и его избу подожгут вместе с ним, заживо. Ближе к утру он вылезает через заднее окно и крадется к реке. Когда поворачивается – и правда ходят какие-то люди у избы пропавшего рыбака или, может, ему просто показалось?

К берегу Яков так и не возвращается. Течение тянет его вниз, а значит, к затопленному дому. На закате следующего дня Яков видит знакомые деревья, а потом свою крышу, чердачное окошко и направляет к ним бат. Воды здесь уже меньше: затоплен только первый этаж, и река от закатного солнца видится розовой, доброй, будто разбавленной ягодами. Яков нюхает воду, и она пахнет почему-то хвоей и брусникой. Привязав бат к своему дому, Яков залезает в чердачное окно и ложится спать.