Сколько лет прошло? Десять? Пятнадцать? Плохое почему-то не помнилось. В памяти остались лишь такие моменты, хотя и хорошими я бы их не назвал. Добрыми, наверное. Домашними.

Из ностальгических воспоминаний меня вырвал срывной лай собаки, заглушивший негромкую музыку в наушниках. Я выключил гарнитуру. С удивлением для себя, я обнаружил, что почти подошёл к своему подъезду. В сгустившихся сумерках слышался собачий лай, отборная брань, крики. Кричали двое. Очевидно, мужчина и женщина. Кричали то ли друг на друга, то ли на третье лицо. В какофонии было не разобрать. Нащупывая ключи в кармане, я уже срезал угол, идя через детскую площадку в центре двора. Поравнялся со снеговиком. Уродливое детское ваяние совсем поникло. Рябиновый рот высыпался. «Может у него цинга? – подумал я тогда и дополнил сам себя. – Вкупе с сифилисом». Нос-морковка отвалился и чернел в луже у основания уродца.

Голоса стали читаемыми. В полутьме у соседнего подъезда, можно было различить пару силуэтов. Вечерний концерт устроила соседская, не самая благополучная, но уж точно самая экстравагантная семейная пара этого дома. Помимо того, что эти два сапога пара являлись блестящими образчиками выдающегося алкоголизма, так ко всему прочему были ярким примером того, как не надо строить семейный институт.

«Дети и животные не должны страдать, – подумал я. – Именно поэтому, таким вот пациентам нельзя заводить домашних питомцев и обзаводиться чадом».

Детей, насколько мне известно, у них не было, а вот питомец был. Мопс по кличке Омч стал невольным свидетелем вечернего спектакля и драл свою маленькую глотку на весь двор, с неистовым лаем нарезая круги вокруг ссорившихся супругов.

Доставая чип из кармана, я прокручивал в голове лишь одну мысль. Немую мольбу Всевышнему: «Только бы не узнал. Только бы не узнал. Только бы…»

– Дюх! – оклик вернул меня к реальности.

– Твою мать, – громким шёпотом выругался я, упорно дела вид, что не услышал и уже почти приложил чип к домофону.

– Андрюха!

Я обернулся. От соседнего подъезда в мою сторону шатко и торопливо шёл мужчина. Он неуклюже, почти вприпрыжку, огибал припорошенные снегом лужи. Омч, похрюкивая, семенил за фигурой на своих коротеньких лапках-сосисках.

– Здорово, старик, – с беззаботной усмешкой бросил мне сосед, похоже, забыв о скандале минутной давности с супругой. В полупьяном мужлане я узнал своего старого друга детства, Маугли, так и не успевшего повзрослеть. Имя у него, конечно, было вполне классическим, но кличка, полученная за смуглую кожу, прилипла к парню как банный лист ещё со школьной скамьи. Резиновые сланцы на тёплый носок, шорты и синяя ветровка, наброшенная на заляпанную кровью майку-алкоголичку. Образ говорил сам за себя. Маугли протянул мне руку в знак приветствия. Рука была в крови.

– Скажи, что это твоя кровь, – произнёс я, не вынимая рук из карманов.

Маугли замялся, отдёрнул грязную руку, суетливо вытер кровь о шорты и растянул окровавленные губы в щербатой улыбке. Недоставало переднего зуба.

– Сковорода, – сказал он, горделиво вздёрнув подбородок, словно вояка, кичащийся боевым ранением.

– Смотрю, вы свои забавы на свежий воздух перенесли? – спросил я.

Маугли накинул капюшон ветровки, неуклюже подкуривая противопожарными белорусскими спичками.

– Спасался от сумасшедшей суки, – сказал он, раскуривая сигарету. – Я карточку у неё «одолжил», а эта мегера пронюхала, ну и сразу за «ударный инструмент».

– Не жалуйся на машину, Маугли, сам выбирал, – усмехнулся я.

– Вот только не надо тут философствовать. Можно подумать твоя тебя никогда ничем не прикладывала?

– А ты сильно удивишься?

Маугли промолчал, сплюнул кровью, щелчком выбросил сигаретный бычок и, секунду помявшись, подбирая слова, спросил:

– Дюх, у тебя пару копеек не будет?

– На бухло не дам, – отрезал я.

– Да не на бухло. Курево заканчивается.

– Так ты ж у своей карточку одолжил?

– А вот то было на бухло, – уточнил Маугли, явив щербатую улыбку. – Чесслово. На курево. Зуб даю.

Повисла недолгая пауза, после чего тишину вечернего двора разорвал истерический хохот двух мужиков среднего возраста, смеющихся, как младенцы от щекотки. Маугли в тот момент и вправду походил на младенца. Беззубого, подкопченного младенца.

Я пошарил в задних карманах джинсов в поисках мелочи. Пусто. Потянулся к бумажнику, и вдруг появилось чувство, что это меня, а не Маугли, смачно огрели чугунной сковородой. В голове зажглась лампочка, загудел набат. Оливки. Я не зашёл в чёртов магазин!

Пояснив соседу, что мелочи нет и предложив подождать меня десять – пятнадцать минут, если, конечно, у него есть желание, я, злясь на самого себя, направился в так называемое «СуперСельПо» – продуктовый магазин, находившийся прямо за домом. Желание у Маугли, разумеется, было, а вот возможности меня ждать – нет. Пусть и не холодный, но гнилой декабрь брал своё. Я запустил одетого не по сезону товарища в подъезд, предложив дождаться меня внутри. Тот, не раздумывая, согласился и прильнул к паровой батарее, едва переступив порог подъезда.

***

Из магазина я возвращался с упавшим сердцем. Мне казалось, что самым логичным завершением сегодняшнего дня должно стать убийство. Моё, например. А как иначе можно смотреть на вещи, когда за каких-то пятнадцать – двадцать минут тебя обсчитывают на кассе, и баночка оливок элегантно превращается в бочонок икры. Затем банкомат жрёт твою карточку, после чего, в ожидании «зелёного» на светофоре, тебя окатывает рыжим месивом пролетающая на первой космической маршрутка, и в довершение всего этого – бездомная дворняга рвёт тебе пальто. Ко всему прочему мне предстояло разрушить хрупкие надежды Маугли. Ведь мелочи у меня не было. Денег вообще не было! Ни материальных, ни виртуальных. Я представил выражение лица Тани. Я не хотел её расстраивать. В такие моменты, она, как правило, не сердилась. Просто плакала.

В шутку, а может и нет, размышляя о старом добром убийстве-самоубийстве, я утешал себя тем, что этот день уж точно не станет хуже.

Станет.

Подойдя к дому, я увидел, что Маугли обивает порог моего подъезда. Он переминался с ноги на ногу, словно озябшая чёрная цапля, и что-то ворчал в мой адрес. Слов я разобрать не мог. Ветер обрывал фразы, съедал окончания.

– Дюх, а сколько дают за убийство с особой жестокостью? – спросил Маугли, едва я подошёл к подъезду.

– Смотря кого. Жёнушку порешить собрался?

– Если бы, – стуча зубами, сказал сосед. – Соседки твоей и её отпрысков заодно.

– Ну, это уже «групповушка». Ты, скорее всего, не выйдешь. А что за соседка то? – спросил я, запуская Маугли в подъезд, словно озябшего бездомного кота.

– Да первый раз вижу. У войны не женское лицо, знаешь ли. Из съёмной, наверное. Той, что на пятом.

Маугли вкратце рассказал о конфликте с какой-то склочной бабой, по описанию очень напоминающей мою самую нелюбимую свояченицу. Её конечно нельзя винить за то, что в полумраке подъезда она приняла моего товарища за наркомана или кого-то в этом роде. Вид у Маугли был тот ещё. Да и свежевыбитый зуб добавлял колорита.

– За детей ей, мать твою, страшно! Да её чада поседеют к пятнадцати годам, видя каждый день её лыч! – не унимался Маугли.

– Ты ведь ей этого не сказал?

– Сказал! И ещё много чего сказал, Андрей. А вот знай я, в какой квартире живёт эта мымра, ещё бы «сюрприз» под дверь оставил бы.

Я с упрёком посмотрел на старого приятеля. Малая моя часть испытывала «испанский стыд» за Маугли. Другая же пыталась сдержать улыбку и хотела бы знать, чем могла закончиться эта история.

У Маугли был явно не его день. Настала очередь моих охренительных историй. Вида Маугли старался не подавать, но было заметно, что он расстроился из-за того, что мелочи я ему не подкину. Мне показалось, что в его глазах даже промелькнуло искреннее сочувствие. Ещё бы! Это не у него банкомат сожрал карточку тридцать первого декабря. Счастливого Нового года, твою мать!

Мы попрощались, не пожимая рук. Маугли отправился восвояси, я же, предвкушая неприятный разговор, с камнем на душе, тяжело ступая, поднимался на свой этаж. Сомнения, что Маугли повздорил именно с моей свояченицей, переросли в уверенность. Молодёжи, если не считать нас с Таней, в подъезде не было. Детей – соответственно. Но гулким эхом до меня доносился звонкий смех и ритмичный топот по ламинату, явно не разувшихся, детей. По мере приближения к квартире, смех всё отчётливее напоминал лошадиное ржание, а топот детских ног – слоновью поступь. Сомнений быть не могло. Приехала Вера.

***

– Поверить не могу, что этот Чингачгук был вашим другом, – фыркнула Вера, дожёвывая лазанью.

– Маугли, – поправила Таня.

– Кто, прости?

– Маугли, а вообще его Антон зовут. И почему был? Мы и сейчас неплохо общаемся. Так, по-соседски.

– Не падай в моих глазах, Танюха, – сказала Вера своей сестре, накладывая себе салат. – Хоть Маугли, хоть Бильбо…

– Бильбо был хоббитом, – не выдержал я.

Вера олицетворяла всё, что я ненавижу, но я находил забавным выводить её из себя пассивной агрессией.

– Кем? Кто? – процессор Веры перегружался. – У вас и другие друзья – троглодиты есть?

– Троглодиты? Я приятно удивлён! Твой словарный запас явно стал богаче с нашей последней встречи, – сказал я и попытался запить рвущуюся улыбку крепким чаем.

Вера закипала.

– Антон мухи не обидел за все годы нашего знакомства, – словно самоуверенный адвокат, стояла на своём моя жена. – Не знаю, что у вас там произошло, но кто-то из вас явно или недоговаривает, или приукрашивает.

Вера побагровела:

– Да откуда мне знать, что на уме у каждого бомжа с которым меня сводит жизнь?

– Перестань пользоваться «Тиндером», – выпалил я.

Таня подавилась долькой мандарина. Я тоже больше не мог сдерживать смех. Вера сидела словно парализованная, переводя взгляд с одного инфантила на другого. Дети, двое мальчуганов восьми и пяти лет, сидели у ёлки, собирая мозаику «Ну погоди!», и не тревожили нас своим присутствием. Я даже не уверен, заметили ли они моё возвращение.

– Всё. Проехали, – неожиданно для нас с Таней, выдала Вера. – Не хватало ещё просрать новогоднее настроение из-за вашего местного зоопарка. Кстати, Андрей. Спасибо, что уступили с Таней свою кровать.

Если это была шутка, то определённо удачная, но сарказма в глазах Веры не читалось. А вот я выпадал в осадок.

– Кровать? Уступили? – я многозначительно посмотрел на жену. Теперь процессор перегрелся у меня.

***

Когда-то мне попался буклет с пропагандой демографии, с фотографией милого карапуза. Слоган гласил: «Если я появлюсь на свет – я буду тебя удивлять!»

Так вот, знаете что? Заводить ребёнка вовсе не обязательно. Достаточно просто удачно жениться. Казалось бы, за столько лет семейной жизни можно изучить своего партнёра вдоль и поперёк, но спустя годы он внезапно удивит тебя.

Таня сделала мне лучший подарок на новый год. Кто-то мечтает о новой резине на свою BMW, кто-то просто о BMW, но о таком подарке я не мог даже грезить. Ночь в тишине и спокойствии, без спиногрызов и склочных родственников! Маленькие радости, знаете ли. Таня, так сказать, решила и постановила, что в новогоднюю ночь мы с ней переночуем на нашей даче – в старом бабушкином гнёздышке, как иногда выражалась Таня. Ведь и правда: положить гостей нам было некуда. Либо мы на надувной матрац, либо Вера с детьми. А так и волки сыты и овцы… Никакого гама, ночных походов в туалет, вечерних проблем с укладыванием детей в постель, да и потенциального детского лунатизма. Не придётся шушукаться за столом и подбирать выражения в спорах.

В полном душевном спокойствии и по-детски счастливым, я прилёг на диван, надел наушники, включил какую-то аудиокнигу на Youtube и намеревался подремать несколько часов перед праздничной ночью. Нервный и насыщенный день давал о себе знать. Голос чтеца становился всё более глубоким, нечитаемым и, казалось, уже звучал где-то внутри меня. Я проваливался в сон. В сон, ставший почти осязаемым кошмаром, перенесшим меня на двадцать два года назад.

Там, в этом кошмаре, до какого-то момента, всё было как в обычном сне. За исключением разве что двух вещей: я, как мне казалось, мог чувствовать запахи и смотрел на всё происходящее от первого лица. Глазами одиннадцатилетнего ребёнка.

Было явно за полночь. Родители со своими закадычными друзьями (семейной парой, жившей по соседству) отправились в гости к кому-то из своих общих знакомых. Нам с Иркой, в ту новогоднюю ночь, впервые разрешили посидеть «подольше». Больше всего радовалась Ирка. Горделиво задирая курносый носик, она неустанно напоминала, что сегодня у неё двойной праздник: Новый год и её День рождения! И именно поэтому Дед Мороз принесёт ей больше подарков, чем мне.

В очередной раз напомнив об этом, она показала мне язык за спиной бабушки, подталкивающей мне одеяло под матрац.

– А ну, цыц! – фыркнула бабушка. – Доиграешься, егоза! Придёт к тебе «не родня», вместо Деда Мороза.

Закончив с одеялом, укрыв поверх двумя пледами, бабушка приступила к возведению «защитных сооружений» уже в Иркиной постели.

– …придёт и заберёт! – продолжила бабуля.

– А я… я кричать буду! Кричать и плакать! – запротестовала Ирка. – Мама с папой услышат и спасут меня!

Она воинственно сдвинула маленькие брови, сморщила нос, надула пухлые щёки. Ирка напоминала сердитого бобра.

– Нет, золотко. Если уж «не родня» тебя заберёт – ни папа, ни мама тебе уже не помогут, – сказала бабушка. Да так холодно, без эмоций, что мне дурно стало.

«Разве можно так? Детей малых пугать чертовщиной всякой», – подумал я. Подумал и тут же обмяк в постели. В секунду я натянул одеяло до самых глаз и словно прирос к простыне. Бабкины глазницы зияли чёрной пустотой. Два отвратительных провала на старом сером лице, искажённом лукавой беззубой улыбкой, вопрошающе уставились на меня.