– «Медведь», «Сокол», какая уже разница? Порох есть порох! – перебил Ваня. – От «Медведя» хоть прок есть: дым на километры по лесу растекается, а от «Сокола» что? Один пшик. С тем же успехом можно с собой в походы петарды брать.

Ваня запустил пятерню в густую бороду на манер расчёски и добавил:

– Кто ж знал, что эта Варвара любоваться полезет?

«Любопытной Варваре с лица кожу содрали. Любопытной Варваре лицо обглодали!»

– Прости, что? – Толик вопрошающе уставился на друга.

– Говорю, от «Медведя» пользы больше. Зверь за версту порох почует. Не подойдёт.

«А нашей Варваре все кости…» – Толик прокашлялся, пытаясь заглушить голос в голове. Чужой, недобрый.

В лагере пахло бенгальскими огнями. На секунду Ване вспомнился Новый год. Последний, который он встречал вместе с женой. Перед глазами забрезжило сладостное марево воспоминаний: вот он вваливается в квартиру с заснеженной ёлкой, вот Соня напяливает на их кошку рожки Рудольфа, а вот они вместе наряжают лесную красавицу. Запах хвои, мандаринов? Нет, это всего лишь порох и полынь.

«А нашей Варваре рот разорвали», – еле слышно зашелестело, на сей раз в Ваниных ушах, вытащив его из омута воспоминаний. Вано в замешательстве взглянул на друга. Толик молча перешнуровывал ботинки.

К мужчинам робко подсела Алёнка.

– Что теперь будет… с Антоном? С походом? – спросила она явно у обоих, но смотрела почему-то на Ваню. Тот, слепо уставившись в сереющее на востоке небо, крутил пару обручальных колец на безымянном пальце.

– Антохе транспорт нужен, – сказал Вано. – Я вернусь к знакомой вехе, к разделению лесосек. Узнаю номер лесосеки – смогу понять, где мы находимся.

Ваня похлопал себя по нагрудному карману, из которого торчала помятая как черепаха богом карта.

– А разве карты не сворачивают в трубочку? – спросила Алёна без тени сарказма.

Вано исподлобья взглянул девушку.

– Ой, молчу, – Алёна замялась, сделала глубокий вдох. – А можно с тобой? В смысле за помощью.

– Не можно, – отрезал Ваня. – Женщин и детей багажом не беру, а так как ты у нас два в одном…

Алёна закатила глаза, а Ваня добавил:

– А ты не хочешь побыть хорошей девушкой? Останься с Антохой.

– У него уже есть хорошая сестра, – выдала Алёна. – К тому же от меня тут толку мало. Нам что, втроём над ним колдовать? И мне… страшно тут.

Ваня взглянул на Толика – тот пожал плечами. Алёна посмотрела на большие наручные механические часы – подарок Антона перед походом. Это лето должно было стать для них особенным, незабываемым. И Бог свидетель – оно таким стало.

– Пакуй своего «Снежного барса». Надеюсь, не пригодится, – снисходительным тоном сказал Ваня и проверил наличие компаса в кармане.

Словно гром средь ясного неба до лагеря донёсся волчий вой. Эхо металось в макушках деревьев как пойманная в клетку птица.

– Да вы, блядь, издеваетесь?! – заорал Толик в серое небо.

– Слышишь эхо? – обратился Вано к Толику, пряча нож в ножны. – Значит, они далеко. Расслабься.

– Расслабиться? Насколько далеко? – спросила перепуганная Алёнка.

– Достаточно для того, чтобы убраться отсюда до восхода солнца, а днём волк не ходит, – Ванино спокойствие восхищало и пугало одновременно. – Надеюсь, к следующей ночи нас здесь уже не будет. Чего стоишь, Златовласка? Всё собрала?

– Ау, мужик! В смысле «убраться»? – Толик побагровел. – Вам до ближайшего села сутки по болотам пилить! А меня с бабой и инвалидом на корм оставляете?

– Не говори так про Антона! – вступилась Алёна.

Ваня закатил глаза, закурил, посмотрел на дисплей мобильника. Связи не было.

– Я не в село, как ты выразился, иду, а в знакомую мне часть этого сраного леса, – терпение Вани заканчивалось. – Идти мы будем налегке, так что проблем особых возникнуть не должно. Как только наш всеми любимый оператор предоставит мне доступ к Интернету, я укажу наши геоданные, позвоню по бесплатному номеру «101», помнишь такой? А затем это чудо инженерной мысли, – Ваня демонстративно потряс телефоном у лица друга, – вытащит нас из этого дерьма.

Вано накинул на голову капюшон стройотрядовской куртки, посмотрел на Алёну:

– Готова, мелочь?

Та, вместо ответа, бросила Ване зачехлённую палатку. Поравнявшись с ним, Алёна обернулась, помахала остающимся товарищам. Юля нехотя подняла руку в ответ. Уходя в чащу, Ваня взглянул на желтеющее небо, запоминая, на всякий случай, с какой стороны от них встаёт ленивое солнце.

***

– Это какой-то пиздец! – Ваня положил компас на болотную кочку. Стрелка сошла с ума и маятником раскачивалась в хаотичных колебаниях, балансируя на иголке.

– Эх, а я вот всегда недооценивала силу русского мата в патовых ситуациях, – пыталась разрядить обстановку Алёна.

Щурясь, она посмотрела на белый солнечный диск, зависший над голыми, чёрными, словно обугленными, деревьями. Взглянула на часы. Бред какой-то! Солнце явно было близко к зениту, а стрелки часов показывали без четверти восемь. Здесь, среди раскинувшейся топи, пришедшей на смену глухому ельнику, время как будто играло в прятки.

– Железные руды?

– Или геомагнитный разлом, – пробормотал себе под нос Ваня. Стрелка компаса закружилась, сделав несколько полных оборотов.

«Кручу, верчу, запутать хочу».

– Что? – Вано с озадаченной миной повернулся к Алёнке.

Та вопрошающе посмотрела на него, вытерла предплечьем пот со лба. Вано встал и огляделся, словно вылезший из норы суслик. Здесь им не пройти. С каждым шагом почва под ногами всё больше походила на палубу корабля во время шторма. Квакающая, будто живая, бурая топь смердела на солнцепёке похлеще навоза. В недалёком мареве плавали живые тучи – это стаи комарья, да такого здорового, что Алёнке казалось, будто они способны обескровить лося. И в довершение всего – слепни. Полчища кровососов не давали прохода и, казалось, только и ждали, когда уставшие, обессиленные горе-туристы устроят привал в блаженной тени. А тени не было. Ни здесь, ни на километры впереди.

– Нам нужно вернуться, – выдавил из пересохшего горла Вано и осмотрел закипающую от жары топь. – Видишь марево?

Алёнка устало кивнула, вновь стёрла заливающий глаза пот.

«Марево в жару да на болотах? Срочно во все газеты! – подумала она. – Вот только уж больно низко оно над топью».

– Это рудничный газ. Знаешь, что это значит? – спросил Вано, говоря в горлышко полупустой фляги с водой. Хлебнул, предложил Алёнке. Та сделала объёмный глоток, прополоскала пересохший рот, сплюнула в сложенные лодочкой ладони и умыла лицо. Запрокинула голову, дав стечь влаге на серую от пыли шею. Вернула флягу Ване.

– Знаю. Болотные испарения. Вот только странно, – девушка принюхалась, – я чувствую только вонь гниющей ряски.

– Чему ж вас в универах учат? В том-то и проблема – этот «болотный джинн» не имеет запаха. Там сложная смесь тяжёлых газов: сероводород, метан, радон, ещё какая-то херня, – Вано достал из кармана карту, попытался сориентироваться. – Этот дурман слишком тяжёл, не летучий он, в общем. И если днём ветер, которого, если ты заметила, ни хрена нет, ещё может растащить его по равнинам, то ночью, в затишье, этот газ станет для нас сродни «Циклону Б». А что это значит?

Тут он явно преувеличил, но и без последней аналогии Алёна прекрасно знала о воздействии большой концентрации болотного газа на человека. В частности на психику.

– Значит, ночью нам пиздец! – не дождавшись ответа, констатировал Ваня. – Ни лечь, ни поспать. Ни-хре-на.

«Кручу, верчу, шею скручу», – будто бы сама топь прошептала Алёне на ушко. Девушка отпрянула от ржавой заводи.

– Ты слышал? – Алёнка вцепилась в Ванино предплечье. – Мать твою, ты слышал?

Нарочито игнорируя Алёну, Вано стёр с усов липкий пот, взглянул на наручные часы: четырнадцать пятьдесят шесть. Достал из кармана бесполезный мобильник, сверил время: девятнадцать двадцать три. Будто с мольбой поднял взгляд к безжалостно палящему светилу. Явно полдень. Посмотрел на измученную спутницу: белые плечи стали болезненно розовыми от нещадно палящего солнца, серая майка промокла клином на груди, непослушные светлые пряди прилипли грязными верёвками к худому лицу, на бровях, поверх прилипшей к ним паутины, блестели бисеринки пота.

– Прости, Златовласка, – еле выдавил из себя Ваня, – но я действительно не знаю, где мы. И да, – пытаясь не дать голосу дрогнуть, добавил: – я тоже слышу голос из-под топи.

***

– Что-то его долго нет.

– Ну не в штаны же ему справлять нужду? – сказал Толик жене. – Я его недалеко отвёл. Вон за тот можжевельник.

Мужчина лениво махнул рукой в сторону колючих зарослей и добавил:

– Не параной. Или мне нужно было свечку держать, пока он Землю-Мать удобряет?

– Сходи, проверь, – Юля не находила себе места. – Не мне же брату в трусы заглядывать?

– Может, мне ему ещё и зад подтереть? – огрызнулся Толик, но покорно, хоть и нехотя, поковылял в сторону можжевельника. – Анто-о-ха! Кто не подтёрся – я не винова-а-т!

В глазах был песок. Антону вспомнилась ознакомительная практика на первом курсе универа, когда он нахватался «зайчиков» от сварки. Правда, только периферийным зрением, но и этого было достаточно, чтобы провести ночь с чайными пакетиками на глазах и компрессами из завёрнутой в марлю тёртой картошки.

А видит ли он вообще? Через протектор, сделанный Ваней, при всём желании нельзя было увидеть ни зги. Только осязаемая, бархатная тьма, а в ней песок и битое стекло под вывернутыми веками.

Антон едва мог самостоятельно передвигаться. Каждое неловкое движение отдавалось острой болью в глубоких порезах на лице, кровь стучала в ушах, а в искалеченных глазах ритмично отбивался пульс.

– То-о-ши-и-ик, – раздался тонкий, знакомый голосок. – Медвежо-онок.

От неожиданности Антон чуть не сел в продукт собственного труда.

– Анто-о-шка! – заискивающе прозвучало в нескольких метрах от парня. – Твоя пчёлка принесла тебе мё-ё-дик. Я соску-у-училась.

– Алёнка?! – чуть не криком спросил у темноты Антон.

– Тсс! Не то нас услышат и всё испортят, – шептала темнота. – Я голодная, а ты?

В нос бил терпкий запах багульника. Будто по мановению волшебной палочки боль притупилась и исчезла вовсе. Пульсирующая темнота окутала искалеченные глаза навязчивой прохладой. Кровь больше не стучала в ушах, она отлила от головы к совершенно другой части тела. Сердце забилось где-то под кадыком. Словно повитый тёмным мороком, ведомый чужой волей Антон встал на четвереньки, пополз на четырёх костях.

– Анто-о-ха-а! – эхо вторило басистому крику Толика. – Антон, твою мать!

– Не отвечай. Он всё испортит, – шептала темнота голосом Алёнки. – Смотри, что у меня есть для тебя.

Антон сгрёб в жменю лесную подстилку, жадно внюхался: вместо смрада прелой листвы и гнилых грибниц, обоняние уловило деликатные нотки женских любовных соков.

Раздался короткий девичий смешок:

– Ну, язык же тебе не оторвало?

Антон облизал потрескавшиеся губы и, стоя на четвереньках, потянулся лицом в темноту, явственно ощущая тепло влажной плоти.

– Анто-он! А ты знаешь, с каким словом отлично рифмуется твоё имя? – орал взбесившийся Толик. – Антон, твою ма…

Мужчина остановился, звонко шлёпнул ладонями по бёдрам. В нескольких метрах от него, за вывернутым сосновым комлем, на четырёх костях, стоял Антон, почти уткнувшись лицом в мох.

– От собственного дерьма блевать потянуло? – Толик расплылся в ухмылке, которая вмиг слетела с побелевшего лица. – Стой, дурень! Ант…

«Кушать подано», – лукавый, возбуждённый голосок шептал в голове склонившегося над капканом Антона. Губы обсасывали большой кусок побелевшего, тухлого мяса, лежащего меж клыкастых, похожих на разинутую пасть, ржавых дуг.

Крик Толика потерялся в вороньем грае, раскатившемся над лесом, а может, был прерван новыми, страшными звуками, наполнившими его уши.

Скрипнула ржавая пружина. Громкий щелчок, будто закрыли огромный несмазанный замок, сменился влажными, булькающими хрипами, продолжился отвратительными сосущими звуками. Ещё не мёртвое тело жадно глотало воздух, уткнувшись носом в лужу собственной крови. Голова и часть шеи Антона были намертво зажаты в зубастых дугах самодельного тарелочного капкана. Тело, от грудины и ниже, билось в страшных конвульсиях. Трепетало, словно выброшенная на берег огромная рыбина. Ноги судорожно вздымали лесной ковёр, обнажая прелую листву, а в липком воздухе запахло чем-то сладким и страшным.

И в краткий миг потери связи с реальностью Толик мог поклясться, что к страшным звукам агонии добавился новый, едва различимый: эхо тяжёлого топота копыт зависло в кронах деревьев.

***

– Может, мы умерли? – из последних сил выдавила из себя Алёна и, привалившись спиной к ольхе, сползла по гладкому стволу.

Вано упёрся руками в колени, перевёл дух. Тяжело сглатывая вязкую слюну и дыша, как загнанный пёс, он бросил свёрнутую в тугой рулон палатку на землю и без сил рухнул рядом с вымотанной спутницей.

– Не так я себе представлял ад, – он достал из нагрудного кармана промокшую от пота карту и протянул её Алёне. – Мы должны быть где-то здесь, – он ткнул пальцем в квадрат В5.

Алёна одарила карту ленивым взглядом из-под полуприкрытых век.

– А масштаб какой?

– Это уже не важно, – прорычал Ваня. – Мы ни хрена не здесь! Болот таких масштабов нет на карте.

С тех пор как они уткнулись в зловонную топь и решили вернуться назад по тропе, которой шли, прошло около пяти часов. Они так и не нашли знакомую веху, не прошли «Бобровый мост» – так Ваня называл трухлявую, знакомую ему плотину. Но самое странное: они не обнаружили ни одной зарубки, которые Вано делал через каждые метров двести. Алёне вспомнилось детство: глухая деревушка под Новгородом, бабушка и её сказки. Вспомнились истории о русалках, лешем, авдо́шке и диком луге, на котором бесследно пропадал скот. Все былички и небылицы, в которые и дитя не верило, больше не казались плодом невежества и пережитком седой старины. Лесные тропы вязались узлами, дороги вели в болота или заканчивались непроходимым валежником, время словно замерло, хотя солнце явно галопом мчалось на запад. Компас давал бредовые показания, но самое страшное – навязчивая, будто бы живая, топь.