Иван Сергеевич Тургенев родился в 1818 году в Орле – провинциальном городке среднерусской полосы, в семье состоятельного помещика. Его детство прошло в имении, где он мог наблюдать жизнь крепостных и их отношения с хозяевами, доходившие до крайних проявлений жестокости: своим самодурством мать довела крестьян, а затем и собственную семью до поистине жалкого существования. Обожая сына, она одновременно донимала его, карая за малейшее непослушание или проступок. Впоследствии, когда Тургенев пытался вступиться за крепостных, она лишила его дохода и обрекла на настоящую нищету, хотя в будущем его ожидало богатое наследство. До конца дней из памяти его не изгладились болезненные впечатления детства. После смерти матери Тургенев приложил немало усилий, чтобы облегчить жизнь своих крепостных, освободил всю домашнюю челядь и всячески содействовал освободительной реформе 1861 года.
В детстве он получил пестрое и обрывочное образование. Среди многочисленных педагогов, без разбора приглашаемых матерью, попадались престранные люди, включая по крайней мере одного профессионального седельника.
После года учебы в Московском и трех в Петербургском университете, который он благополучно окончил в 1837 году, у него не создалось ощущения, что он получил хорошее образование, и с 1838 по 1841 год Тургенев посещал Берлинский университет, пытаясь восполнить пробелы. За годы жизни в Берлине он сблизился с группой молодых русских студентов, которые позднее составили ядро русского философского движения, сильно окрашенного гегельянством, немецкой «идеалистической» философией.
В ранней юности из‐под пера его вышло несколько сырых стихотворений – преимущественно слабых подражаний Лермонтову. Лишь в 1847 году, когда он обратился к прозе и опубликовал первый рассказ, открывающий «Записки охотника», Тургенев стал самостоятельным писателем. Рассказ этот произвел огромное впечатление на читателей, и когда вместе с другими он был опубликован отдельным изданием, это впечатление только усилилось. Пластичность, музыкальность, текучесть тургеневской прозы – лишь одна из причин, принесших ему молниеносную славу, ибо не меньший интерес вызывали сами сюжеты его рассказов. Все они повествуют о крепостных и представляют собой не только детальное психологическое исследование, но даже доходят до идеализации крестьян, которые по своим нравственным качествам были выше их бессердечных господ.
Вот несколько блесток из этих рассказов.
«Федя, не без удовольствия, поднял на воздух принужденно улыбавшуюся собаку и положил ее на дно телеги» («Хорь и Калиныч»).
«…собака, дрожа всем телом и жмурясь, грызла кость на поляне…» («Мой сосед Радилов»).
«Вячеслав Илларионович ужасный охотник до прекрасного пола, и как только увидит у себя в уездном городе на бульваре хорошенькую особу, немедленно пустится за нею вслед, но тотчас же и захромает, – вот что замечательное обстоятельство» («Два помещика»).
На дороге во время заката:
«Маша [цыганка, возлюбленная героя, бросившая его] остановилась и обернулась к нему лицом. Она стояла спиною к свету – и казалась вся черная, словно из темного дерева вырезанная. Одни белки глаз выделялись серебряными миндалинами, а сами глаза – зрачки – еще более потемнели» («Конец Чертопханова»).
«Уже вечерело; солнце скрылось за небольшую осиновую рощу, лежавшую в полверсте от сада: тень от нее без конца тянулась через неподвижные поля. Мужичок ехал рысцой на белой лошадке по темной узкой дорожке вдоль самой рощи: он весь был ясно виден, весь, до заплаты на плече, даром что ехал в тени; приятно-отчетливо мелькали ноги лошадки. Солнечные лучи, с своей стороны, забирались в рощу и, пробиваясь сквозь чащу, обливали стволы осин таким теплым светом, что они становились похожи на стволы сосен, а листва их почти синела, и над нею поднималось бледно-голубое небо, чуть обрумяненное зарей» («Отцы и дети»).
Я выбрал лучшие образцы тургеневской прозы. Эти мягко окрашенные, небольшие зарисовки, до сих пор восхищающие нас, искусно вкраплены в его прозу и больше напоминают акварели, нежели сочные, ослепительные фламандские портреты из галереи гоголевских персонажей. Особенно пестрят этими блестками мастерства «Записки охотника».
Вереница идеалистичных и трогательно человечных крепостных крестьян, проходящая сквозь эти рассказы, наглядно изображала всю нелепость рабства, вызывая негодование многих влиятельных особ того времени. Цензор, пропустивший рукопись, был уволен, и правительство воспользовалось первой же возможностью, чтобы наказать автора. После смерти Гоголя Тургенев написал короткую статью, которую не пропустила петербургская цензура, но она была переправлена в Москву, где ее разрешили напечатать. За ослушание и нарушение цензурных правил Тургенев был приговорен к месяцу тюремного заключения и выслан в собственное имение, где и провел более двух лет. После возвращения он печатает свой первый роман «Рудин», за которым последовали «Дворянское гнездо» и «Накануне».
«Рудин», написанный в 1855 году, изображает поколение русских интеллигентов-идеалистов 1840‐х годов, воспитанных в немецких университетах.
В романе попадаются великолепные описания: «В нем было много старых липовых аллей, золотисто-темных и душистых, с изумрудными просветами по концам» – где перед нами любимая перспектива Тургенева.
Неожиданное появление Рудина в доме Ласунской обрисовано совершенно замечательно с помощью любимого тургеневского приема: на светском рауте или обеде изображен условный поединок между холодным умным героем и бравурным пошляком или претенциозным дураком. Обратите внимание на причудливые повадки тургеневских персонажей: «Между тем Рудин подошел к Наталье. Она встала, лицо ее выразило замешательство.
Волынцев, сидевший подле нее, тоже встал.
– Я вижу фортепьяно, – начал Рудин мягко и ласково, как путешествующий принц <…>». Затем кто‐то играет «Лесного царя» Шуберта. «– Эта музыка и эта ночь [звездная, летняя ночь, которая “и нежилась и нежила”, Тургенев – великолепный живописец “музыки и ночи”], – заговорил он, – напомнили мне мое студенческое время в Германии <…>». Его спрашивают, как одеваются студенты в Германии. «– В Гейдельберге я носил большие сапоги со шпорами и венгерку со шнурками, и волосы отрастил до самых плеч…» Рудин – довольно‐таки напыщенный молодой человек.
В то время Россия представляла собой сплошной сон: народ спал – в переносном смысле слова, интеллигенты полуночничали – буквально, беседуя или размышляя до пяти утра, а поутру отправлялись на прогулки. То и дело мы видим, как они бросаются на кровать не раздевшись и забываются в истоме или впрыгивают в свою одежду. Тургеневские девушки обычно резво вскакивают с постелей, облачаются в кринолины, обрызгивают лицо холодной водой и свежие, как розы, выпархивают в сад, где и происходят неизбежные встречи под сенью беседок.
До отъезда в Германию Рудин учился в Московском университете. Его друг рассказывает об их молодости: «Вы представьте, сошлись человек пять-шесть мальчиков, одна сальная свеча горит, чай подается прескверный и сухари к нему старые-престарые; а посмотрели бы вы на все наши лица, послушали бы речи наши! В глазах у каждого восторг, и щеки пылают, и сердце бьется, и говорим мы о Боге, о правде, о будущности человечества, о поэзии – говорим мы иногда вздор, восхищаемся пустяками; но что за беда!..»
Характер Рудина, этого поборника прогресса и типичного идеалиста 1840‐х годов, укладывается в известный гамлетовский ответ: «слова, слова, слова». Хотя он с головы до пят напичкан прогрессивными идеями, человек этот совершенно пассивен. Вся его энергия уходит в страстные потоки идеалистической болтовни. Холодное сердце и горячая голова. Энтузиаст, которому недостает сдерживающей силы, суетливый и неспособный к действию. Когда девушка, которая его любит и которую, как ему кажется, любит он, сообщает ему, что мать не дает согласия на их брак, он не задумываясь оставляет ее, хотя она готова пойти за ним хоть на край света. Он уезжает и кочует по всей России, однако все его начинания лопаются. Неудачи, которые вначале сказывались в неспособности найти выход его умственной энергии в действии, а не только в бурном потоке красноречия, преследуют его и создают окончательный очерк его личности, углубляют и обостряют черты характера, а затем приводят к бесполезной, но героической гибели в далеком Париже на баррикадах революции 1848 года.
В «Дворянском гнезде» (1858) Тургенев восхвалял высокое благородство патриархального дворянства. Лиза – героиня романа – совершенное воплощение чистой и гордой «тургеневской девушки».
«Накануне» (1860) – еще одна история тургеневской героини. Елена оставляет семью и родину, чтобы последовать за своим возлюбленным, болгарским революционером Инсаровым, единственная цель жизни которого – освобождение родины (в то время находившейся под властью турок). Елена предпочитает человека действия – Инсарова – бездействующим молодым людям, окружавшим ее в юности. Инсаров погибает от чахотки, а Елена стойко следует по его пути.
Несмотря на благие намерения, «Накануне» в художественном отношении – самый неудачный роман Тургенева. Тем не менее он оказался самым популярным. Хотя центральный образ романа – женщина, она представляет собой именно тот тип героической личности, которого так жаждало общество: готового пожертвовать всем на свете ради любви и долга, мужественно преодолевающего все трудности на своем пути, преданного идеалам свободы – освобождение угнетенных, свобода женщин выбирать свой жизненный путь, свобода любви.
Изобразив нравственное поражение идеалистов 1840‐х годов, сделав своего единственного деятельного героя мужского пола болгарином, Тургенев был осыпан упреками за то, что не создал ни одного положительного и активного русского мужского характера. Именно это он и попытался сделать в романе «Отцы и дети» (1862). В нем изображен нравственный конфликт между добродетельными слабовольными неудачниками 1840‐х годов и новым сильным революционным поколением «нигилистической» молодежи. Базаров – представитель этого молодого поколения – воинствующий материалист, отрицающий и религию, и все этические или эстетические ценности. Он верит лишь в «лягушек», то есть в результаты собственного практического научного опыта. Он не ведает ни стыда, ни жалости. И он, по преимуществу, – деятельный человек.
Хотя Тургенев и восхищался Базаровым, радикально настроенные левые, которым он думал польстить в лице этого сильного молодого нигилиста, были возмущены его портретом и увидели в нем лишь карикатуру, созданную к вящей радости их противников. Тургенева объявили конченым человеком, исписавшимся и растратившим весь свой талант. Он был ошеломлен. Из любимца передовых кругов общества он вдруг сделался чем‐то вроде пугала. Тщеславный до крайности, он дорожил не только славой, но и внешними ее атрибутами. Глубоко задетый и разочарованный, он вовремя очутился за границей, где оставался до конца жизни, совершая лишь редкие и краткие визиты на родину.
Его следующая вещь – отрывок «Довольно», где автор объявляет о своем решении оставить литературу. Несмотря на это, он написал еще два романа и продолжал сочинять до конца жизни. Из этих двух романов в «Дыме» он высказал свою горечь по отношению ко всем слоям русского общества, а в «Нови» пытался изобразить разные типы русских людей, оказавшихся в конфликте с социальным движением того времени (1870‐е годы). С одной стороны, мы видим здесь революционеров, настойчиво стремящихся приблизиться к народу: (1) гамлетовские сомнения Нежданова, образованного, утонченного главного героя, испытывающего тайную склонность к поэзии и романтическим приключениям, но напрочь лишенного чувства юмора, как большинство тургеневских положительных героев, к тому же слабого и ущербного во всем, кроме чувства собственной неполноценности и бесполезности; (2) Марианна – чистая, правдивая в своей суровой наивности девушка, готовая умереть здесь и сейчас за «общее дело»; (3) Соломин – сильный и молчаливый человек; (4) Маркелов – честный болван. С другой стороны, мы находим здесь мнимых либералов и откровенных реакционеров, как Сипягин и Калломейцев. Роман этот – весьма посредственное рукоделье, в котором автор со всей силой своего таланта безуспешно тщится придать жизненности героям и сюжету, выбранным не столько по велению его гения, а скорее для того, чтобы во всеуслышание высказаться на злобу дня.
Кстати говоря, как и большинство писателей своего времени, Тургенев всегда излишне прямолинеен и недвусмыслен, он не оставляет никакой поживы для читательской интуиции, выдвигает предположение, чтобы тут же скучно и нудно объяснить, что именно он имел в виду. Тщательно выписанные эпилоги его романов и повестей кажутся до боли искусственными, автор из кожи вон лезет, потакая читательскому любопытству, последовательно рассматривая судьбы героев в манере, которую с большой натяжкой можно назвать художественной.
Он не великий писатель, хотя и хороший. Он никогда не поднимался до высот «Госпожи Бовари», и причислять Тургенева и Флобера к одному литературному направлению – явное заблуждение. Ни его готовность взяться за любую модную общественную идею, ни банальный сюжет (всегда примитивнейший) невозможно сравнивать с суровым искусством Флобера.
Тургенев, Горький и Чехов особенно известны за границей. Но никакой естественной связи между ними нет. Однако можно заметить, что худшее в тургеневской прозе нашло наиболее полное выражение в книгах Горького, а лучшее (русский пейзаж) – изумительное развитие в прозе Чехова.
Кроме «Записок охотника» и романов, Тургенев написал множество коротких рассказов, повестей или новелл. Ранние из них лишены какой‐либо оригинальности или литературных достоинств; зато некоторые из поздних совершенно замечательны. Особого упоминания заслуживают «Вешние воды» и «Первая любовь».
Личная жизнь Тургенева сложилась не очень счастливо. Единственная настоящая большая любовь его жизни – известная певица Полина Виардо-Гарсиа. Ее счастливое замужество не оставляло ему никакой надежды на собственное личное счастье, но тем не менее Тургенев был в прекрасных отношениях с ее семьей и посвятил ей всю свою жизнь. Где бы они ни жили, он стремился поселиться рядом, а когда две ее дочери вышли замуж, дал им приданое.
В целом он был гораздо счастливее за границей, чем в России. Западные критики не изводили его своими сокрушительными атаками. Он дружил с Мериме и Флобером. Книги его переводились на французский и немецкий языки. Единственный достойный русский прозаик, известный в литературных кругах Запада, Тургенев неизбежно считался не только величайшим, но, в сущности, единственным русским писателем, так что он почивал на лаврах и чувствовал себя счастливым. Он поражал иностранцев обаянием и прекрасными манерами, но, сталкиваясь с русскими писателями и критиками, тотчас же становился скованным и надменным. Он ссорился с Толстым, Достоевским и Некрасовым. К Толстому он испытывал ревность, одновременно восхищаясь его гением.
В 1871 году Виардо поселились в Париже, и так же поступил Тургенев. Несмотря на свою страстную преданность мадам Виардо, он чувствовал себя одиноким, ему остро не хватало уюта собственной семьи. В письмах к друзьям он жаловался на одиночество, на «холод старости» и душевную усталость. Иногда Тургенев мечтал вернуться в Россию, но ему недоставало силы воли, чтобы сделать этот решительный шаг, который мог нарушить однообразное течение его жизни; безволие всегда было его слабым местом. Он никогда не находил в себе стойкости, чтобы выдержать натиск русских критиков, которые после «Отцов и детей» так и не изменили своего предубеждения против его новых публикаций.
Страница тетрадки Набокова с записями о И. С. Тургеневе и его романе «Новь» (1877)
Однако, несмотря на враждебность критиков, Тургенев был чрезвычайно популярен среди русских читателей. Читатели любили его книги – романы его пользовались известностью даже в начале нашего века, человеколюбие и либерализм, которые он открыто исповедовал, привлекали к нему читателей, особенно молодых. Он умер в 1883 году недалеко от Парижа, в Буживале, тело его перевезли в Петербург. Тысячи людей провожали гроб на кладбище, где собрались делегации из многих городов, университетов и общественных организаций. Приносили бесчисленные венки. Похоронная процессия растянулась почти на версту. Так русские читатели отдали писателю последний долг любви, которую они испытывали к нему при его жизни.
* * *
Тургенев был не только превосходным пейзажистом, но и мастерски умел рисовать небольшие броские карикатуры, напоминающие зарисовки на стенах английских загородных клубов. Взять, к примеру, карикатуры на светских львов и щеголей шестидесятых и семидесятых годов, которых Тургенев так любил изображать: «…одет он был на самый лучший английский манер: цветной кончик белого батистового платка торчал маленьким треугольником из плоского бокового кармана пестренькой жакетки; на довольно широкой черной ленточке болталась одноглазая лорнетка; бледно-матовый тон шведских перчаток соответствовал бледно-серому колеру клетчатых панталон» («Новь»). Кроме того, Тургенев – первый русский писатель, заметивший игру рассеянного солнечного света или особого сочетания света и тени на внешности людей. Вспомним цыганку, стоявшую спиною к свету, которая «казалась вся черная, словно из темного дерева вырезанная», и как у нее «белки глаз» выделялись «серебряными миндалинами».
Эти цитаты – чудесные образцы его густой, как масло, великолепно размеренной прозы, так хорошо приспособленной для передачи плавного движения. Та или иная фраза у него напоминает ящерицу, нежащуюся на залитой солнцем стене, а два-три последних слова в предложении извиваются, как хвост. Но в целом стиль его производит странное впечатление отрывочности – именно оттого, что некоторые куски, авторские любимцы, отделывались тщательнее, чем другие. Гибкие, сильные и как бы возвеличенные авторским избранием, они выделяются на общем фоне добротной, ясной, но ничем не выдающейся прозы. Мед и масло – вот с чем можно сравнить его превосходно закругленные, изящные предложения, когда автор задается целью писать красивым слогом. Рассказчик он довольно искусственный и даже прихрамывающий, и действительно, когда автор следует за своими героями, он начинает прихрамывать, как его герой в «Двух помещиках». Его дару недоставало воображения, то есть естественной повествовательной способности, которая могла бы сравниться с оригинальностью, достигнутой им в искусстве описаний. Вероятно, сознавая этот существенный недостаток или следуя инстинкту художественного самосохранения, не позволяющему художнику мешкать там, где всего вероятнее можно шлепнуться, он избегает описывать действия или, точнее, не передает действий в развернутом изложении. Поэтому его повести и рассказы почти целиком состоят из диалогов на фоне разнообразных декораций – прекрасных, долгих разговоров, прерываемых прелестными краткими биографиями и изысканными сельскими пейзажами. Однако когда он сворачивает со своего пути и отправляется в поисках красоты за пределы старинных русских парков и садов, он увязает в отвратительной слащавости. Его мистика пластична и живописна, она полна благоуханий, плывущих туманов, старых портретов, которые могут ожить в любую минуту, мраморных колонн и прочего в этом духе. От его привидений холодок не бежит по телу, вернее, бежит, но какой‐то странный. Описывая красоту окружающей жизни, он не жалеет красок, и роскошь в его представлении оказывается смесью «золота, хрусталя, шелка, алмазов, цветов, фонтанов»; украшенные цветами, но лишь частично одетые барышни распевают песни в лодках, в то время как другие девицы с золотыми кубками и в тигровых шкурах (символы их занятий) устраивают игрища на берегу.
«Стихотворения в прозе» (1883) – самое устаревшее из его произведений. Здесь фальшивая мелодия переплетается с дешевым великолепием, а философия недостаточно глубока для вылавливания жемчуга. Тем не менее они остаются образцами чистой размеренной русской прозы. Но авторское воображение никогда не поднимается выше избитых символов (таких как феи и скелеты), и если проза – в ее лучшем исполнении – напоминает жирное молоко, то эти стихотворения в прозе можно сравнить с молочными ирисками.
Вероятно, лучшее, что он написал, – «Записки охотника». Несмотря на определенную идеализацию крестьян, в книге даны наиболее правдивые, самобытные персонажи Тургенева и некоторые исключительно удачные описания – обстановки, людей и, конечно же, природы.
Среди всех тургеневских героев самую большую славу, наверное, принесли ему «тургеневские девушки». Маша («Затишье»), Наталья («Рудин»), Лиза («Дворянское гнездо») немногим отличаются друг от друга, и все они, несомненно, содержатся в пушкинской Татьяне. Но благодаря тому, что у каждой своя история, они получают больше простора для выражения их общей нравственной силы, доброты и не только их способности, но, я бы сказал, их жажды пожертвовать всеми земными упованиями тому, что они считают своим долгом, будь то полное отречение от личного счастья ради высших нравственных идеалов (Лиза) или полнейшая жертва всяким земным благополучием во имя чистой страсти (Наталья). Тургенев окутывает своих героинь мягкой и поэтичной красотой, которая обладает особой притягательностью для читателей и во многом послужила для создания общего высокого представления о русской женственности.