Переписка Набокова и Глеба Петровича Струве (1898–1985) длилась полвека, с 1925 по 1975 г. Письма, которые хронологически следуют за вошедшими в данную публикацию (1936–1975), были опубликованы Е. Б. Белодубровским к столетию писателя двумя порциями: Набоков В. Письма к Глебу Струве // Звезда. 1999. № 4. С. 23–39 (22 письма)[677]; …На грандиозно-пошлых торжествах не был. Письма В. В. Набокова к Г. П. Струве / Публикация – Е. Белодубровский. Прим., вступ. заметка, пер. с англ. – Г. Утгоф // Вышгород. 2000. № 5–6. С. 47–58 (15 писем). Как не без сожаления заметил сам Струве, после Второй мировой войны, когда оба корреспондента обосновались в США, их переписка стала спорадической: «Время шло, и Набоков писал все реже и реже. С 1947 по 1975 год я получил от него писем 15, по сравнению с почти 100 довоенными»[678]. Довольно часто на письма Струве вместо адресата в это время отвечала В. Е. Набокова, передававшая ему (с неопределимой степенью точности) слова и соображения мужа (28 писем)[679].
Ответные письма Струве за довоенные годы не сохранились. Видимо, они находились среди бумаг Набокова, которые он в 1940 г. перед отъездом из Парижа в США оставил на хранение в подвале у И. И. Фондаминского. После того как Фондаминский уехал из Парижа в неоккупированную зону, подвал был разграблен, а бумаги выброшены на улицу. Большую часть бумаг спасла племянница Фондаминского, которая в 1950 г. переправила их в Америку, но писем Струве среди них не оказалось. Послевоенные письма Струве Набоковым (1942–1985) находятся в Berg Collection Нью-Йоркской публичной библиотеки (по описи: 31 письмо Набокову, 39 – Вере). Наиболее интересные из них были опубликованы М. Э. Маликовой (Баскиной) с превосходными комментариями[680].
В учтивых набоковских письмах последних трех десятилетий, написанных на американском континенте, временами прорываются раздражение и горечь оттого, что они с «дорогим Глебом Петровичем» говорят на разных языках и их связывают только общие воспоминания. «Грустно. Мне иногда кажется, что я ушел за какой-то далекий, сизый горизонт, а мои прежние соотечественники все еще пьют морс в приморском сквере»[681], – однажды напишет Набоков своему корреспонденту. Многолетние перерывы в переписке, холодноватый, сдержанный тон писем свидетельствуют о том, что, говоря набоковскими словами, между мирами старых друзей за долгие годы образовались такие «заторы и зазоры»[682], которые уже не поддавались расчистке.
В мемуарной лекции о своих отношениях и переписке с Набоковым, которую Глеб Струве подготовил после смерти писателя, он попытался объяснить причины их очевидного охлаждения. Он говорит о том, что, оглядываясь назад, не видит «особенно много общего» между собой и Набоковым, что литературные вкусы их с годами сильно разошлись и «крайней точкой <…> расхождения оказалось <…> диаметрально-противоположное отношение к роману Пастернака „Доктор Живаго“», что «как-то выходило, что наши пути разминовались, не сходились»[683]. Очевидно, что он обижен на Набокова и подозревает, что тот, став американской и мировой знаменитостью, зазнался, задрал нос, потерял интерес к скромному профессору русской литературы («Набоков даже не все свои книги мне присылал. Большей частью на них уже не было, как раньше, милых дарственных надписей. А на тех, что выходили, когда он уже снова жил в Европе, надписей и не могло быть – они приходили от издательств, с вложенной по поручению В. В. карточкой»[684]).
Кое-какие причины обижаться у Струве действительно были, Набоков, например, никак не откликнулся на его главный труд «Русская литература в изгнании» (1955), хотя никогда не забывал вежливо поблагодарить за присланные статьи и другие книги; издавая свои русские рассказы по-английски, он забраковал два перевода Струве, которыми когда-то, в тридцатые годы, восхищался; уже в Швейцарии он не приехал на лекцию старого товарища об Ахматовой.
В свою очередь, и Набоков имел некоторые основания обидеться на Струве – как намекает Э. Филд, прежде всего из-за той самой «Русской литературы в изгнании», на которую он демонстративно не откликнулся[685]. В этой книге русское творчество Набокова (во всяком случае, по количеству посвященных ему страниц) занимает центральное место, но представлено весьма своеобразно. Струве уделяет непропорционально большое внимание ранним – и весьма слабым – набоковским стихам, обильно их цитируя, а говоря о зрелой поэзии Набокова, подчеркивает прежде всего ее «переимчивость», несамостоятельность, зависимость от чужих голосов. Повторяя оценки и фразеологию Г. Адамовича 1930-х гг. (от которых сам Адамович к тому времени отказался), он пишет, что даже прекрасным стихам Набокова «в конечном счете <…> чего-то не хватает, какой-то последней музыки»[686]. В главе о набоковской прозе Струве тоже много говорит о влияниях, замечая, например, что «по-кафковски звучит очень уж многое в „Приглашении на казнь“», что не могло не взбесить Набокова[687], и настойчиво повторяет тезис о «нерусскости» Сирина. Уклоняясь от анализа и прямых оценок, он вместо этого много цитирует эмигрантских критиков 1930-х гг., причем не только сторонников Набокова – В. Ходасевича, Н. Е. Андреева, самого себя, – но и его противников из журнала «Числа» – Г. Адамовича (который, по замечанию Струве, «при всех своих капризных противоречиях и оговорках» сказал «много верного и тонкого о Сирине»), В. Варшавского, Ю. Терапиано. Он напомнил читателям даже об одиозной статье Г. Иванова в первом номере «Чисел» (о которой, кажется, даже ее автор, не говоря о Набокове, предпочел бы забыть) и привел обширные выдержки из нее. Создается впечатление, что Струве, раньше резко полемизировавший с врагами Набокова и защищавший его от их нападок, в 1950-е гг., задним числом, признал, хотя бы отчасти, их правоту. Как некогда Г. Адамович, он говорит о неспособности Набокова «выйти на путь „человечности“», ссылаясь в подтверждение на «Другие берега», в которых он обнаруживает «совершенно нестерпимую <…> слащавую сентиментальность» и «феноменальный эгоцентризм <…> временами граничащий с дурным вкусом, как часто граничит с дурным вкусом его пристрастие к каламбурам»[688].
В письме к В. Маркову от 29 июля 1952 г. Струве признался, что его отношение к творчеству Набокова с годами сильно переменилось: «…есть в его таланте какая-то исконная порочность. Я в свое время много писал о его ранних вещах (я был в русской критике одним из первых его пропагандистов), но писал больше в положительном смысле, а сейчас меня позывает написать по-иному, но я должен сначала для себя это осмыслить»[689]. Читая «Русскую литературу в изгнании», Набоков не мог этого не почувствовать и, должно быть, расценил перемену как измену прежней дружбе, ибо, как показывают публикуемые ниже письма, их со Струве в молодости связывала дружба литературная.
Хотя отцы Глеба Петровича и Владимира Владимировича – Петр Бернгардович Струве (1870–1944) и Владимир Дмитриевич Набоков (1870–1922), известные общественные и политические деятели, публицисты, редакторы, – были знакомы еще с гимназических лет (оба учились в петербургской Третьей гимназии) и тесно сотрудничали в журналах и в кадетской партии[690], их старшие сыновья познакомились после отъезда из России, в Англии, куда приехали учиться (Струве – в Оксфорд, а Набоков – в Кембридж). Сошлись же Г. Струве и Набоков только в Берлине, осенью 1922 г., найдя друг в друге «к литературе равную любовь». До переезда Струве в Париж весной 1924 г. они встречались очень часто, печатались в одних и тех же изданиях (газета «Руль», журналы «Русская мысль», «Веретеныш», альманахи «Веретено», «Медный всадник» и др.), участвовали в одних и тех же литературных кружках и акциях, даже обменялись стихотворными посланиями в печати[691]. Поскольку литературное развитие Набокова началось с изрядным опозданием, в это время он относился к Струве как к старшему, более искушенному в литературе товарищу, ментору, у которого есть чему научиться. В их берлинских стихах нередко обнаруживается известное тематическое сходство, но у Струве (писавшего намного меньше) почти нет срывов вкуса, столь характерных для раннего Набокова, и чувствуется большая поэтическая культура, та акмеистическая выучка, которую Набокову еще предстояло пройти. С позиции старшего, более опытного собрата, благожелательного, но взыскательного знатока поэзии, Струве пишет свой первый отзыв о стихах Набокова, в котором отмечает как многие мелкие недостатки, «простительные по молодости», так и его «главный грех»: чисто внешний подход к миру, бедность внутренней символики, отсутствие подлинного творческого огня. У Сирина, – констатирует Струве, – «есть и техническое умение, и острое чувство языка, и вескость образов. Но чего-то ему недостает. <…> От чтения его стихов – часто очень хороших, умелых стихов! – становится тяжело и душно, хочется какого-то прорыва, зияния, – хотя бы ценой нарушения гармонии»[692].
По всей видимости, молодой Набоков внимательно прислушивался к критике Струве и принимал ее. В самых первых письмах к «дорогому собрату» он еще весьма ироничен по отношению к своим собственным «все тем же правильным стихам» и, наоборот, неизменно вспоминает и хвалит стихи Струве, сетуя лишь на то, что «непостоянная муза» покидает его на долгие сроки. Постепенно, однако, роли корреспондентов изменяются, и их дружеские отношения принимают иной характер. В то время как литературная карьера Набокова начинает стремительный подъем, Струве, напротив, почти полностью отходит от поэзии и посвящает себя издательской работе, журналистике и критике. Теперь он становится опекуном, покровителем и своего рода литературным агентом подающего большие надежды молодого писателя и поэта. Судя по письмам, именно ему Набоков посылает новые стихи и отрывки из романов для публикации в тех парижских газетах, которые издавал П. Б. Струве и в редакциях которых Глеб Петрович работал. Более того, после выхода «Машеньки» (1926), на которую Струве написал очень теплую рецензию, – по мнению самого автора романа, «самую умную и тонкую из всех появившихся статей» (см. письмо 7), – он не оставляет без своего сочувственного отклика ни одного крупного произведения Набокова, беря на себя роль его постоянного критика-«пропагандиста», искренне восхищающегося талантом своего «подопечного». За рецензией на «Машеньку» следует небольшая, но весьма зоркая заметка о «Короле, даме, валете», где Струве пишет:
Новый роман В. Сирина показывает, что те возможности и обещания, которые были заложены в его романе «Машенька», полностью оправдались и осуществились. Сирин нашел себя в прозаическом повествовании. Новый роман его не только занимателен, не только умело и хорошо написан и архитектонически строен и выдержан, но и внутренне значителен. <…> Особенность романа Сирина – именно в сочетании внешнего реализма с внутренней призрачностью. Это вроде картин Питера Брейгеля, где реальны все мелочи, а общее впечатление – сугубой нереальности.[693]
Через десять дней появляется хвалебная рецензия на «Университетскую поэму» (см. письмо 9 и прим.); потом – отповедь Владимиру Познеру, который в своей книге на французском языке «Панорама современной русской литературы» не заметил Сирина:
Историко-литературный подход, казалось бы, требовал упоминания о Сирине, который дал в «Машеньке» очень хорошую повесть, в которой есть много от Бунина, но много и своего, а в «Король. Дама. Валет» он обнаружил весьма незаурядное литературное мастерство и большое разнообразие в выборе и использовании сюжета. Этот роман, как и некоторые другие рассказы Сирина – настоящая литература, не уступающая многому из того, что пишут любезные сердцу Познера советские писатели.[694]
Очень высоко оценил Струве и последние стихи Набокова, включенные в сборник «Возвращение Чорба» (см. письмо 13 и прим.).
Особое значение имела обзорная статья Струве «Творчество Сирина», написанная в связи с окончанием журнальной публикации «Защиты Лужина» и, бесспорно, явившаяся одной из лучших работ о Набокове в эмигрантской критике. Это была блестящая апология молодого писателя, которого Струве, полемизируя с Г. Ивановым и Г. Адамовичем, назвал «самым большим подарком Зарубежья русской литературе». В статье очень точно выделены определяющие свойства набоковской прозы: «зоркость к миру, особенно к мелочам его»; «умение самому заурядному, ничтожному, казалось бы, эпизоду дать неожиданное развитие»; «комбинационная радость»; искусная игра с сюжетами, темами и характерами, в которой всегда «чувствуется творческая, направляющая и оформляющая воля автора». Не соглашаясь с известным замечанием Бориса Зайцева, сказавшего, что Сирин писатель, у которого «Бога бесспорно нет, а, пожалуй, и дьявола тоже»[695], Струве обращает внимание на то, что в прозе Набокова есть скрытые, спрятанные смысловые планы: «Сирин писатель крайне целомудренный… он не раскрывает нам себя, а если и раскрывает, то делает это не до конца, постепенно, поскольку того требует его творческое задание». С этим, по мысли Струве, и связано художественное пристрастие писателя к «отрицательным» персонажам, к которым он относится холодно и безжалостно, без той «любви к человеку», которая характерна для классической русской литературы. Однако в «Защите Лужина» (которую критик считает «произведением выдающимся», закрепляющим за Набоковым «право на совершенно особое и большое место в русской литературе»), – заключает Струве, – «Сирин – может быть, вопреки своей воле – выходит как будто из этого круга „нелюбви к человеку“: в судьбе душевно и духовно беззащитного урода и морального недоноска Лужина есть что-то подлинно и патетически человеческое»[696].
Когда в романе Набокова «Дар» его главный герой, образцово-показательный молодой писатель-эмигрант Федор Годунов-Чердынцев, читает хвалебную рецензию Кончеева на свою книгу, он чувствует, «как вокруг его лица собирается некое горячее сияние, а по рукам бежит ртуть» [IV: 482]. Прочитав статью Струве, Набоков, вероятно, должен был почувствовать нечто подобное, но в отличие от своего героя, раздумавшего благодарить критика, дабы не вносить «нестерпимый человеческий душок в область свободного мнения», послал другу растроганное письмо. Из этого – столь несвойственного писателю – открытого изъявления благодарности видно, что суждения Струве удивили и обрадовали Набокова полным совпадением с его собственным художническим самопониманием. «Мне неловко это писать, – признается он, – но ваше проникновенье в меня граничит с телепатией: есть слова в вашей рецензии обо мне, которые настолько тонко и метко попадают в точку, что прямо поразительно» (см. письмо 15).
Судя по количеству, тону и содержанию писем с осени 1930-го по зиму 1931–32 гг., именно на это время приходится апогей литературной дружбы Струве и Набокова. Воодушевленный успехами «своего» писателя, Струве начинает «лансировать» его во Франции и Англии: публикует две статьи о нем во французском журнале Le Mois (см. письмо 24, прим. 2; письмо 29, прим. 2 и письмо 32), переводит «Возвращение Чорба» на английский язык, ведет переговоры с английскими издательствами. Набоков, со своей стороны, не устает благодарить друга за поддержку, много шутит, делится с ним творческими планами, обсуждает литературные новинки, обещает написать предисловие к предполагаемому (но так и не вышедшему) сборнику его стихов. Очевидно, что он теперь видит в Струве не старшего «собрата», а верного союзника и единомышленника, помогающего ему в борьбе за место на литературном Олимпе, а тот, очарованный магией его таланта и успеха, подчиняется мягкому диктату бывшего подопечного.
Пути Набокова и Струве начинают расходиться в 1932 г., после того как Глеб Петрович получает место преподавателя русской литературы в Лондонском университете (с чем Набоков его искренне поздравляет) и переезжает из Франции в Англию. Занявшись научной и преподавательской деятельностью, он все дальше и дальше отходит от текущей литературной жизни, из-за чего его связи с Набоковым заметно ослабевают. Правда, и в Англии Струве продолжает помогать Набокову с изданиями, переводами, организацией чтений, но это уже далеко не тот дружественный (и взаимовыгодный) союз писателя и критика, как раньше. Ослабевает со временем и очарованность Струве набоковским даром, что он, как кажется, пытается скрыть от старого и теперь знаменитого друга. Не случайно он так долго тянет с отсылкой Набокову своей английской статьи о нем, вышедшей в январе 1934 г. Повторив в ней все то, что он сказал о ранних романах Набокова в «Творчестве Сирина», Струве весьма прохладно отозвался о последних произведениях писателя. «Соглядатай» для него – это «странное и не очень убедительное исследование раздвоения личности»; «Подвиг» тоже «несколько разочаровывает», «Камера обскура» – всего лишь попытка освоить новый, «кинематографический» жанр[697]. Нет каких-либо новых, интересных идей и былого энтузиазма и в более поздних статьях Струве о Набокове, опубликованных в лондонской газете «Русский в Англии»[698]. Здесь он тоже в основном повторяет положения своих старых работ и известной статьи В. Ходасевича «О Сирине», определяя основное свойство творчества Сирина как «радостный и сознательный творческий произвол», но несколько меняет акценты. Струве теперь уже не ставит под сомнение тезис о «нерусскости Сирина, о его оторванности от традиций русской литературы» и проводит, говоря его словами, «далеко идущую параллель» между творческими приемами Набокова и преступными замыслами Германа, героя его романа «Отчаяние» (который он, впрочем, называет замечательным). Кроме того, в статье «О В. Сирине» Струве впервые сообщает недавно услышанное от кого-то (вероятно, от Адамовича) мнение, что «Сирин многим обязан Францу Кафке», хотя и оговаривается, что «все эти „влияния“ ограничиваются чисто внешним и что в европейской литературе, как и в русской, Сирин стоит сам по себе».
Прочитав наконец английскую статью Струве через два года после ее выхода, Набоков ответил вежливым комплиментом: «…она умна, изящна, и образчики моей прозы отлично переведены»[699]. Однако, сравнив этот отклик с тем, что Набоков писал другу по поводу «Творчества Сирина» или «портрета» в Le Mois, нельзя не заметить резкую перемену интонации. Чувствительный и самолюбивый писатель, Набоков не мог не понять, что Струве отказывается от роли его чуткого истолкователя и преданного «пропагандиста» и что от него уже нельзя ждать «граничащего с телепатией» сочувствия и понимания. Нам не дано знать, как он пережил потерю своего ближайшего союзника и лучшего критика, но кое-какие отголоски истории их взаимоотношений можно расслышать в «Даре». «Довольно божественная <…> связь», крепнущая «таинственно и невыразимо» [IV: 516] между Годуновым-Чердынцевым и его идеальным критиком, поэтом Кончеевым, которые только шапочно знакомы друг с другом и ведут лишь воображаемый диалог, свободный от каких-либо внелитературных, личных факторов, по сути дела, представляет собой инвертированный вариант литературной дружбы Набокова и Струве, которая была отягощена многолетними личными отношениями и, наоборот, не окрепла, а ослабла с годами.
Подражая набоковской поэтике, жизнь mutatis mutandis повторила этот сюжет второй раз уже на американском континенте – в истории дружбы Набокова с Эдмундом Уилсоном, которая прошла примерно те же стадии и тоже закончилась взаимным разочарованием. Однако если в случае с Уилсоном Набокову пришлось, по его слову, публично «отшлепать» неожиданного обидчика и фактически прервать с ним всякие отношения, то остатки теплого, дружеского чувства к Струве он, по-видимому, сохранял всю жизнь и ни разу не написал ни единого слова, которое могло бы задеть былого «собрата».
После смерти Набокова, в ответ на выражение соболезнований, Струве получил от Веры Евсеевны Набоковой карточку с приглашением на похороны и с надписью: «Несмотря на долгие годы, В. В. сохранил о вас память как о старом друге». Наверное, так оно и было.
В журнальной публикации 2003–2004 г. мы печатали тексты писем не по оригиналам, а по машинописным копиям, снятым с автографов самим Г. П. Струве и хранящимся в его архиве в Гуверовском Институте (Gleb Struve Archive. Hoover Institution. Box 108. Folder 17)[700]. В нескольких случаях предположительные датировки писем, данные Г. Струве, были нами уточнены и исправлены в комментариях.
К копиям прилагалась следующая недатированная записка Г. Струве:
Это – копии писем В. В. Набокова, оригиналы которых я продал в 1975 г., в аэропорту в Англии С. А. Ауслендеру по сговору [с] ним (см. прилагаемые [sic] тут же папку моей переписки с Ауслендером, которого рекомендовал мне мой брат Алексей [)]. Совершая эту продажу, я допустил несколько непростительных ошибок. М. б., неправильно было самое мое решение продавать эти письма, и, возможно, что я к тому же продешевил их, но: во-первых, я хотел вырученные деньги (по тогдашним понятиям, мне казалось, хорошие) вложить так, чтобы они приносили доход, а во-вторых, думал, что после смерти В. В. его вдова может не разрешить мне продавать эти письма без ее позволения. Так оно потом и оказалось. Продавая письма Ауслендеру… я совершил большую глупость: вместо того, чтобы ксерографировать оригиналы, что тогда уже довольно широко практиковалось, и что я мог себе позволить, я перестукал их на машинке. Вполне допускаю, что мог сделать это совершенно безошибочно (проверял копии очень тщательно), но все-таки это не то же самое, и об отсутствии хотя бы ксерографий я могу сейчас только сожалеть. Письмо Ауслендера из Швейцарии от 12/XII/1975 было последним от него. С тех пор я не только от него, но и о нем ничего не слыхал и понятия не имею ни где он, ни где купленные им письма Набокова (копий надписей Набокова на книгах мне я ему так и не послал и не собираюсь посылать). Иногда у меня мелькает парадоксальная мысль, что Ауслендер мог продать их в Советский Союз! А, впрочем, мог найти покупателя и на Западе, попросив такового скрыть факт покупки до моей смерти. Никаких заметок в печати о самом Ауслендере я после его последнего письма не видел, но последние годы далеко не все в русской печати попадает в поле моего зрения[701].
После продажи оригиналов их местонахождение долгое время оставалось неизвестным, но в дальнейшем они были приобретены на аукционе Библиотекой Конгресса, где сейчас и находятся в отделе рукописей (Box 22. Folders 4–8 = reel 13. Vladimir Vladimirovich Nabokov Papers, Manuscript Division, Library of Congress). Благодаря любезности сотрудницы отдела Лары Шичак (Lara Szyczak, thank you!), я получил копию микрофильма со всеми находящимися в архиве письмами, записками и открытками Набокова, сверил копии с оригиналами и исправил их. Как выяснилось, в Библиотеке Конгресса отсутствуют три письма (№ 7, 29 и 32 по нашей нумерации) и одна открытка (№ 47)[702], которые печатаются здесь по машинописным копиям Струве. К ранее известному корпусу эпистолярных текстов прибавлена обнаруженная А. Устиновым открытка (см. дополнение к публикации, с. 499 наст. изд.)
Редакторские пометы Струве к письмам даются курсивом в прямых скобках до и после текстов, а в одном случае как ремарка в тексте (№ 22). Кроме того, в моих комментариях использованы фрагменты пояснений Струве, сделанных в его лекции о переписке с Набоковым (см. прим. 7). Они, как правило, цитируются в прямых скобках и предваряются пометой «Прим. Г. Струве». Мои редакторские примечания даются в угловых скобках. Орфография и пунктуация писем в большинстве случаев приведены в соответствие с современными нормами.
Б. Бойд —Бойд Б. Владимир Набоков: Русские годы / Авториз. пер. Галины Лапиной. М.; СПб., 2001.
Долинин 2019 – Долинин А. Комментарий к роману Владимира Набокова «Дар». М., 2019.
КБР – Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве Владимира Набокова: Критические отзывы, эссе, пародии / Под общей ред. Н. Г. Мельникова. М., 2000.
ПИЛЦ – Литературная энциклопедия Русского Зарубежья. 1918–1940. Периодика и литературные центры. М., 2000.
Письма к Вере – Набоков В. Письма к Вере / Коммент. О. Ворониной и Б. Бойда. Вступ. ст. Б. Бойда. Перевод статьи и коммент. А. Глебовской. М., 2018.
РиС – Россия и славянство: Орган национально-освободительной борьбы и славянской взаимности. [Еженедельная газета] Париж.
4-VII-25
13, Luitpold str.
b/Rölke
Berlin-Schöneberg
Дорогой мой Глеб Петрович,
посылаю для «Возрожденья» стихи[703], – если позволите, буду посылать и впредь.
Как вы поживаете, дорогой друг? Пишете-ли – или же ваша непостоянная муза снова на долгие сроки покидает вас? Татаринова[704] показывала мне несколько хороших стихов, вами присланных.
Встречаетесь ли с Ходасевичем, с Бальмонтом? Избегайте поэтов Цеха[705], коли такие есть в Париже! Прескучный народ.
Жму вашу руку, приветствую Юлию Юлиевну[706] и детей.
Ваш В. Набоков
P. S.
Якобсон[707] еще не заплатил.
[сбоку] Пришлите, пожалуйста, мне номер, если стихи появятся.
22-VII-25
13, Luitpold str.
b/Rölke
Berlin-Schöneberg
Дорогой Глеб Петрович,
Что же это вы ничего не отвечаете мне? В начале сего месяца написал к вам, послал стихи для «Возрожденья». И до сих пор – ничего. Я первого уезжаю в Чехию, а затем в Италию, и очень хотел бы, чтобы до того времени решилась судьба моих маленьких апостолов[708]. Не дошедших, может быть? Известите меня, дорогой собрат.
Жму руку, жду звука.
В. Набоков
[Без даты – 1 августа 1925]
Radošovice и Prahi
60, Villa Kaura
(до 10-го августа, потом – «Руль»)
Мой дорогой Глеб Петрович,
благодарю вас за приветливое письмо, за поздравленье, за напечатанье стихов[709]. Посылаю вам еще фруктика, не приголубите ли и его?[710] Я знаю, что вы очень много работаете и конечно вовсе не обижен на вас за первоначальное молчание. Стихов моих не видел, так как два-три дня «Возрожденья» не покупал и они глядь и проскользнули. Если возможно, пришлете экземпляр? Впрочем сейчас еду в Прагу и у мамы кажется этот № есть[711].
Наша берлинская литература хромает. Лукаш написал «исторический», с потугой на «легкость», роман, в котором ни история, ни легкость и не ночевали[712]. Жак Нуар – милый человек в жизни, но скучнейший пошляк в стихах – обличает нравы берлинцев, которых он знает по беженским жалобам на хозяек и на буттерброды[713]. Сергей Горный все тот же нестерпимо-однообразный популяризатор частных воспоминаний[714]. В. Сирин пишет все те же очень правильные стихи.
Отчего у вас в газете нет «Литературных заметок» (в первом, кажется, или втором номере были оные – и очень удачные, вашего пера) и отчего нет мелких рассказов? Вообще говоря, она мне очень по вкусу.
Напишите ко мне, коли будет досуг, дорогой друг, и поклонитесь Оксфорду[715], ежели и впрямь туда поедете.
Жму крепко вашу руку,
привет Юлии Юлиевне и Арк[адию] Альфр[едовичу][716].
В. Набоков
С Новым Годом.
3-I-26
31II, Motz strasse
b/von Lepel
Дорогой друг, Глеб Петрович,
вот в чем дело: мне, как говорится, до зарезу нужен священник Мальцев (живущий в Париже), вернее не он сам, а его книжка: переводы духовных песен на английский язык[717]. Нужно мне это для переводов песен «Хора Донских Казаков»[718], которые я должен сдать (не казаков, а переводы) не позже 14-го (четырнадцатого) января. Мне и подумалось, что вы, может быть, знаете адрес Мальцева (а главное – где найти его книжку – вот в чем штука!), что может быть у вас в редакции что-нибудь знают, что, если знаете, вы не откажите мне сообщить или даже прислать эту книжку (или попросите М. ее прислать), а деньги я вышлю сразу же. Дорогой Глеб Петрович, мы, поэты, любим откладывать в очень долгий ящик все что только влезет в него; но в данном случае я прошу вас мне ответить, как можно скорее, пожалуйста… Ведь 14-го (четырнадцатого) я должен сдать работу.
Видели вы газету Лукаша[719]? Что вы о ней думаете? Я написал роман[720]. Что вы пишете? Все собираюсь послать вам стихи, – да стих нейдет, очень мало сочиняю. Потеплее поклонитесь от меня мягкому, прелестному Ал. Ал. Яблоновскому[721], если вы его видаете.
Не знаю, как в точности называется книга Мальцева; вероятно: Russian Church Songs. Я только что вернулся с Riesengebirge, где летал на лыжах[722].
Целую руки Юлии Юлиевне, жму вашу, жму и жду.
Ваш В. Набоков
20-II-26
31II, Motz str.
b/von Lepel
Дорогой мой Глеб Петрович,
во-первых – горячее хоть и запоздалое спасибо за сообщение о Мальцеве. Книги его оказались в Тегельской библиотеке, – правда только немецкие[723].
Во-вторых:
в издательстве «Слово-Logos»[724] выходит мой роман «Машенька». Я уже получил первую порцию гранок для корректуры и предполагаю, что недели через две книжка появится на свет Божий. По договору я имею право напечатать до ее появленья один кусок (один фельетон) в газете или журнале. Мне было бы очень лестно если [бы] таковой кусок появился в «Возрождении». Поэтому посылаю вам отрывок из начала «Машеньки» – я отметил откуда и докудова, но конечно вы в праве и сократить. Мне хотелось бы чтобы вышел один большой фельетон, но если в одном номере газеты посылаемая часть не поместится, – возьмите кусок поменьше (два фельетона мне не разрешены) но конечно костите только с краев, внутри все должно остаться целым, – впрочем это понятно, – я устал и пишу ерунду. Повторяю, – мне было бы очень и очень приятно если-бы вы поместили[725]. Сообщите-же мне поскорее, пожалуйста, как решите и если решите в пользу напечатанья пришлите мне номерок. Я «Возрожденье» покупаю не каждый день и могу пропустить.
Лукаш так в Риге разкудесился, что просто диву даюсь. Его газетка и газетка «Сегодня» вцепились друг дружке в горло, – не газеты, а сплошной хрип[726]. Клочья шерсти так и летят. Прямо умора. Мне будет немного стыдно с ним встретиться. Газета все-таки не должна быть кистенем, а то срам. Хорошее названье для газеты – «кистень».
Я много пишу – но только прозу. Живу тихо, мирно, преподаю английский язык, французскй [sic] а также гимнастику и бокс. Чем не эмигрант времен французской революции? Мне, кстати, очень нравится «Чортов Мост» Алданова. Если видаете его, передайте ему мой привет и восхищенье[727].
Ну вот, дорогой Глеб Петрович. Мой герой ваша теска [sic][728], – так что выйдет как-то неудобно, если не напечатаете. Крепко жму вашу руку. Если помещать так сейчас. А то скоро книжка выйдет. Будьте здоровы, пишите.
Ваш В. Набоков
[Без даты – 1926]
Дорогой мой Глеб Петрович,
сердечно благодарю вас за помещенье отрывка, за письмо, за милую присылку двух номеров[729]. И очень хорошо напечатали.
Вы правы – отрывок незаконченный, но это был наиболее годный для отдельного напечатанья кусок. Как только книжка выйдет пришлю вам экземпляр.
Татаринова отнюдь на вас не обижена, – я ее спросил – она говорит, что – отнюдь. На вас-же можно обидеться за одну вещь: за то, что стихов не пишете. «И забыть Фому Аквината в переплете из кожи свиной». «Что весь мир – Галилейская Канна [sic] где творится воля Христа»[730]. Что-же вы в самом деле больше не опускаете бадью в ваш поэтический колодец?
Как здоровье милой Юлии Юльевной [sic]? Передайте ей мой сердечнейший привет. Всего вам лучшего, дорогой.
В. Набоков
19-II-27
12, Passauerstr.
b/von Dallwitz
Berlin
Дорогой мой Глеб Петрович,
большое вам спасибо за милое письмо, за прекрасные стихи. Да, я перед вами очень виноват. Но дело в том, что те немногочисленные экземпляры «Машеньки», которые мне выдало издательство были растасканы берлинскими знакомыми в одно мгновенье, – так что у меня самого не осталось образчика. Рецензия ваша меня глубоко тронула, – я считаю ее самой умной и тонкой из всех появившихся статьях [статей] о «Машеньке»[731]. Но эта книжечка уже для меня les neiges d’antan[732], – дай Бог напишу что-нибудь получше.
Ваше приглашение сотрудничать в «Русской Мысли»[733] я, конечно, принимаю с радостью. К сожаленью в данную минуту у меня ничего еще не напечатанного нету. Вообще я теперь пишу с потуженкой, с расстановкой. За эти последние месяцы изобрел рассказ «Ужас» (в «Совр[еменных] зап[исках]»)[734], поэму о Кэмбридже[735] (в след[ующем] номере «Совр[еменных] зап[исок]») и стихотворенье (в «Руле»)[736]. Еще изобрел драму «Человек из СССР», которая сейчас очень успешно репетируется группой Офросимова и вероятно в начале марта пойдет здесь[737].
(Буду, кстати, очень вам благодарен, Глеб Петрович, если-б вы о ней как-нибудь поместили заметку в «Возрождении»). А сейчас я пуст – но как только что-нибудь выдумаю сразу вам пришлю, с наслажденьем. Ваши два стихотворенья очень хороши[738]. Однако у меня есть три придирки[739].
1) «Ко мне твой образ возвратится-ль вновь?» По-моему вопросительная интонация, – благодаря отяжеленью строки к концу – слишком вялая.
2) Слово «сладчайшая». Поэты «Цеха» в конец опошлили такие превосходной степени прилагательные как «сладчайший», «тишайший» и «обыкновеннейший»[740].
3) «Изведав солнечного сева» – это от литературы.
Все же остальное в ваших стихах – от Бога, и особенно прекрасна строфа об опрокинувшейся колеснице.
Будь[те] же здоровы, дорогой Глеб Петрович, пишите, кланяйтесь от меня Юлии Юльевне и не забывайте автора этих строк.
В. Набоков
31-III-28
Passauerstr. 12
b/von Dallwitz
Berlin W.50
Мой дорогой Глеб Петрович,
недавно муза моя остишилась, и плод посылаю вам для «России»[741]. Может быть тиснете? Если нет – сохраните у себя, на память.
Хочется мне ото всей души поблагодарить вас, дорогой, за прекрасную, нежную рецензию о моей «Унив[ерситетской] Поэме»[742]. Ваша рецензия, да письмо от Бунина (по тому же поводу)[743] доставили мне – не скрою – большое наслажденье. Наслажденье – но скорее иронического характера – доставила мне и «рецензия» Иванова VII в «Посл[едних] нов[остях]»[744]. Если вы с ним видаетесь[745], то передайте ему, пожалуйста, от меня, что, мол, нехорошо писать, чего не думаешь.
Я пишу большущий но, кажется, неудачный роман[746]. Ullstein купил у меня «Машеньку» для «Vossis[c]he Zeitung», где она пойдет в мае[747]. Мой новый роман из немецкой жизни. Ни одного эмигранта.
Жалко, жалко, что живем мы в разных городах… Всего вам лучшего, милый друг, и здоровья и счастья и – кастальской прохлады.
Ваш В. Набоков
[Конец 1928 года]
12, Passauer str
b/v. Dallwitz
Berlin W.50
Дорогой мой Глеб Петрович,
душевно благодарю вас за милые письма, за предложенье участвовать в «России и Славянстве». Я получил «оффициальное» предложение от Зайцева, но не пишу ему оттого, что не знаю его имени и отчества (Кирилл Иосифович?)[748]. Охотно бы послал что-нибудь для газеты, но как раз сейчас je suis несколько à sec[749] в смысле стихов и прозы. Есть у меня два довольно занятных стихотворных перевода (Rimbaud «Bateau Ivre»[750] и Verlaine, «Les sanglots longs des violons etc»[751]), но не знаю, подойдут ли переводные штучки. Во всяком случае, как только что-нибудь свежее будет, пошлю вам.
В начале февраля едем с женой на юг Франции и быть может денька на два остановимся в париже [sic], тогда наконец увижу вас[752].
Будьте здоровы, дорогой, сердечный привет Юлии Юльевне.
В. Набоков
[На конверте: Monsieur G. Struve,
62, Rue Péreire,
St. Germain-en-Laye (S. et O.),
Frankreich]
25-I-29
<12, Passauer str
Berlin W.50>
Дорогой Глеб Петрович,
Скажите мне, – я еду на юг Франции, – стоит ли мне на несколько дней остановиться в Париже? Если есть какие-нибудь возможности поговорить с французскими переводчиками, издателями и т. д. (вы мне кое-что об этом писали, а я по халатности вам не ответил), то недельку в Париже проведу; иначе – жаль денег, которых не ахти как много. Пожалуйста сразу ответьте мне, я уезжаю 31-го сего месяца. Метим с женой в Перпиньян (Восточные Пиренеи), где думаем пробыть до августа[753]. Напишете? «Машен[ь]ка» вышла у Ульштайна («Ульштайн-бух»)[754], а «К. Д. В.» на днях начнет появляться в Фоссе[755]. В «Слове» выходит у меня книжка рассказов и стихов (à la Бунин), – в марте[756].
Очень буду счастлив вас видеть, очень мне было тяжело за вас, когда узнал о вашей утрате[757], крепко жму вашу руку, сердечный привет Юлии Юльевне.
Ваш В. Набоков
[Без даты – февраль 1929 г.?]
Établissement Thermal
Le Boulou
Pyrénées Orientates
Дорогой Глеб Петрович,
разутробив все чемоданы, я убедился в том что рассказа, который хотел вам дать для «России и Славянства» я с собой не взял. Все же я свое обещанье исполню: как только рожу что-нибудь – пришлю. Пока же препровождаю вам два рассказа, которые, быть может, вы при случае покажете переводчику, о котором вы мне говорили.
Мы живем в тишайшей гостинице, в доброй версте от всякого другого человеческого жилья, средь гор густо покрытых желтыми цветами утесника. Довольно тепло, брожу в пиджаке, ловлю бабочек. На днях пошли с Верой пешком в Испанию, – 7 верст, и купили испанских папирос. Публика в гостинице довольно второсортная, очень буржуазная, француские [sic] провинциалы страдающие кто от несваренья желудка, а кто от разлитья желчи (есть тут любопытная старуха с лицом шафранно-бурого цвета, старик с le petit ruban[758] в петлице, все допытывающийся на какие средства мы, собственно говоря, живем, испанец с автомобилем, аббат, поющий по вечерам арию из «Тоски» и т. д.)[759]. Я больше занят бабочками, чем музой, – но на днях она войдет в свои права[760].
Крепко жму вашу руку, душевный привет Юлии Юлиевне, очень хорошо было с вами. Жена присоединяется,
Ваш В. Набоков
Напишите!
27, Luitpoldstr.
b/v. Bardeleben
Berlin W. 30
?-?-1930 г. [761]
Дорогой Глеб Петрович,
посылаю вам мою книжечку, лучший в ней рассказ на стр. 94, а лучшее стихотворенье на стр. 233[762]. Очень благодарю вас за оба ваших милых письма: честное слово, я как раз собирался ответить на первое, когда пришло второе.
«Россию и Славянство» я не выписываю по бедности; с радостью послал бы вам стихотворенье (и не «завалящее») но и муза моя бедна. Статью Зайцева читал и очень смеялся – не над Зайцевым – а над тем, что в жизни и вообще по складу души я прямо неприлично оптимистичен и жизнерадостен, меж тем, как Иван Алексеевич настолько [насколько] мне известно скорее склонен к унынию, к черным мыслям, – а из статьи Зайцева выходит наоборот[763]. Лужин продан уже «Слову». На днях подписал договор с французским издательством – мне очень пособил Левинсон, и было бы, например очень приятно, если б при случае вы бы об его статье (в Nouv[elles] Lit[téraires]) упомянули[764]. Я ужасно рад, что книжка выйдет по французски. На немецкий язык ее переводит лучшая здешняя переводчица К. Розенберг[765].
Что касается второй вещицы, «Соглядатая», то я только что его закончил и переписал на машинке, – вышел он довольно маленький. Хочу быть совершенно откровенен, Глеб Петрович, я вам в будущем с удовольствием дам отрывок, но за известную мзду: 1 франк за строчку (столько мне предложила другая парижская газета, Посл[едние] Нов[ости] за отрывок из Лужина).
Не знаю, соберусь ли скоро во Францию. Я, между прочим, вывез из Пиренеи изумительную коллекцию бабочек; в каких только трущобах мы с женой не побывали. Под Берлином купил (на выплату, конечно) маленький участок земли, – в общем получается с ним чепуха. Жаль нашего mutual friend[766]. Лукаша же мне не удалось поймать и во второй мой проезд. Как мы Вас ждали в «Зеленой дыре»[767]! (на всякий случай я даже дал очень художественное описание вас прислужнице, когда уходили). Поздравляю вас с редакторским чином[768]. Когда же вы наконец выпустите книжечку стихов? На днях как-то ко мне прицепились два ваших стиха – «и забуду Фому Аквината в переплете из кожи свиной»[769] – долго не отставали. Крепко жму вашу руку, сердечный привет от жены и от меня Юлии Юльевне.
В. Набоков
[Без даты. 1930 или 1931?][770]
Дорогой Глеб Петрович,
спасибо, друг, за ваши тонкие слова о моих стихах[771], а также за милое ваше письмо. Надеюсь, вскоре послать вам либо прозу, либо стихи.
С изданьем стихов в «Слове»[772] дело обстоит вот так: сборников стихотворных оно не печатает вообще. Мои стихи в «В[озвращении]Ч[орба]» прошли контрабандой под прикрытием рассказов, – да и то мне было сказано, что я «навалил целую кучу стихов».
Стихотворная книжка Пиотровского («Беатриче»)[773] печаталась с финансового содействия самого автора. Очень был бы рад как-нибудь вам пособить, но как видите, со «Словом» – швах. А издаться вам, конечно, следует, – книжка выйдет хорошая.
Об Е. Шах я тоже собираюсь написать, – у него есть что-то настоящее, но в опасной парижской атмосфере (поэтической) он может это растерять[774].
Крепко жму вашу руку.
В. Набоков
<Приписка на полях:> только что получил ваше письмо, спешу послать это, не хочу задерживать, потому сейчас не отвечаю.
Luitpoldstr. 27
b/v. Bardeleben
<Berlin W>
11-IV-30
Дорогой Глеб Петрович,
посылаю вам для «России и Славянства» на днях снесенное мной стихотворенье[775]. Пришлите мне, пожалуйста, номерок, если поместите.
Пишу нынче Фохту[776]. Татаринова подверглась тяжелой операции, теперь поправляется. Приехал мой двоюродный брат, композитор, и очень интересно рассказывает о русском Париже[777]. Ужасно тянет поехать ловить бабочек, но карман, к сожаленью, служит убежищем для совсем другого насекомого, – на маленьком аркане[778].
Будьте здоровы, целую ручку вашей супруге, жму вашу, жена шлет вам обоим сердечный привет.
В. Набоков
27, Luitpold str.
b/v. Bardeleben
Berlin W.
26-V-30
Дорогой Глеб Петрович,
был я в Праге (где, как вы верно отметили лет семь тому назад, «ужасно много девушек»), выступал там[779], вчера вернулся. В Праге же Астров[780] мне показал № Р[оссии] и Сл[авянства] с вашей изумительной рецензией обо мне[781]. У мамы хранится ваша первая заметка обо мне – о «Грозди»[782], – это было очень давно, – с тех пор вы неотступно, внимательно и тонко следили за мной, – всякому желаю такого «соглядатая». Мне неловко это писать – но ваше проникновенье в меня граничит с телепатией: есть слова в вашей последней рецензии обо мне, которые настолько тонко и метко попадают в точку, что прямо поразительно. Меня не только бесконечно тронула ваша статья, – я кроме того испытал чисто художественное удовольствие читая ее, любуясь блеском ее, гибкостью, мыслью. Вы поймите, пожалуйста, что все что я вам сейчас говорю не просто сладкое поеживанье обласканного авторского самолюбия. Что таить, – я люблю моего Лужина, – но вместе с тем, я совершенно беспристрастно читал вашу статью – и удивлялся.
Обнимаю вас, сердечный привет от меня и от жены Юлии Юльевне.
В. Набоков
Берлин, 12 Сентября 1930 г.
Дорогой Глеб Петрович.
Сердечно благодарю Вас за письмо и, как видите, в противность нашему с Вами обыкновению, отвечаю сразу, – Ваше письмо еще даже не успело остыть, еще теплое, как только что снесенное яичко, а я уже отвечаю. Замечательно.
Я с удовольствием уполномочиваю Вас на ведение переговоров с Вашим англичанином и очень буду рад за Вас и за себя, если дело выгорит[783]. Кроме того, будет для меня покойно и приятно, если переводом займетесь именно Вы. В настоящее время я никаких переговоров с британским единорогом не веду (правда, как-то раз фирма Гейнеман[784] – под влиянием Алданова – почтила меня запросом, но из этого ничего не вышло).
Меня чрезвычайно тронула статья Л. Львова о моих бабочках[785]. Кстати в том же номере совершенно превосходная передовая Вашего батюшки[786]. Но почему, почему «Россия и Славянство» испортила великолепный номер, посвященный дню русской культуры безобразным «переводом» «Слова о Полку Игореве»[787].
Я собираюсь Вам дать для газеты 1) хорошее стихотворение[788] и 2) блестящую статью о Пиотровском[789]. Далее, жарко зардевшись, локотком заслоняю лицо и признаюсь, что на-днях получил от Фондаминского сообщение, что он сосватал кусочек «Соглядатая» с «Последними Новостями»[790].
А сейчас я пишу грандиозный по своим размерам и оптимизму роман, отличительная черта которого – то, что он без глав. Я уже написал около двухсот страниц этого безглавого романа. Он протекает в России, Греции, Швейцарии, Англии, Франции и Германии, не говоря уже о Терра Инкогнита, и его герой – дитя не капитана Гранта, а Эмми Грант (ничего не имею против каламбура, когда он хорош)[791].
От нас с супругой Вам с супругой сердечный привет.
Высылаю Вам КДВ[792] и несколько рецензий. Пишу к Фаяр, чтоб узнать в какой стадии находится перевод Лужина[793]. На днях получите аппетитный томик того же Лужина в издании «Слова».
Крепко жму Вашу руку.
В. Набоков
[Написано на машинке]
Берлин, 26 Октября 1930 г.
Дорогой
Глеб Петрович.
Благодарю Вас за оба Ваши последние письма. Я так много занимаюсь моим романом, что просто не успеваю отвечать на письма.
Как я уже писал Т. С. Рахманиновой и как пишу сегодня Л. И. Львову, к сожалению не могу дать романа «Таиру» (он, кстати, называется теперь не «Воплощение», а «Романтический век», и это заглавие – окончательное)[794].
Пиотровский обещал послать Вам книжку. Вообще же ее можно выписать через любой русский книжный магазин; она вышла в издат[ельст]ве «Слово»[795]. Статьи – Вашу и Львова – о «Числах» вполне оценил[796].
На-днях я получил письмо от Андрея Левинсона. Он, между прочим, пишет, что Вы просили у Фаяра французский перевод «Лужина», чтобы, как он пишет, меня «лансировать»[797]. Я знаю Ваши чувства ко мне и ценю Ваши добрые намерения. Но к сожалению такие вещи могут быть легко мизандерстуд[798]. И такая мизандерстудия и случилась. Чтобы больше Фаяра и Левинсона не нервить, давайте уж лучше я сам достану для Вас перевод, как только он будет вполне готов (он сейчас сверяется и корректируется). Я не совсем понял одно место в письме Левинсона: Вы как будто предлагали Фаяру на просмотр английский перевод моих рассказов?
С интересом жду сотый номер «России и Славянства»[799]. Остишились ли и Вы, наконец? Мы с женой все продолжаем переселяться в Париж – в несколько вампучном темпе[800].
Сердечный привет от нас с женой Вам и Юлии Юльевне. Крепко жму Вашу руку.
В. Набоков
[Написано на машинке]
Берлин, 8-го Ноября 1930 г.
Дорогой друг
Глеб Петрович.
Номер «Нувель Литерер» – № 383, от 15-го февраля (у жены, к сожалению, только один экземпляр)[801]. «Слово» я уже попросил послать экземпляр «Лужина» в редакцию Вашей газеты. Благодарю Вас за все Ваши хлопоты о моих вещах и очень надеюсь, что рано или поздно у нас с Вами что-нибудь выйдет. Ужасно жалею, что поленился написать, когда Вы предлагали, рецензию о Тхоржевском[802]. Она была бы убийственной. Я просмотрел вчера книжку и до сих пор меня слегка мутит. Особенно очарователен перевод «Пьяного Корабля» Рембо, где совершенно помимо воли Рембо, появился на борту капитан из русских интеллигентов, обличитель лицемерия Европы, ведущий рассказ от собственного лица и принимающий «Флориды» за… русалок[803]. Мил и его «Наказ Поэтам»[804]. Желая поскорее умиротворить Верлена, который – я чувствовал – забушевал в раю, я поспешил сам перевести «Ар Поэтик»; перевод этот Вам посылаю (отнюдь не для печати: считаю это неудобным по отношению к Тхоржевскому)[805]. «Партир с’э мурир эн пё»… Переводить аля Тхоржевский «с’э пурир эн пё» или «пур рир». Как я уже заметил, каламбур – моя слабость[806].
Ваша надежда не сбылась. Я ужаснулся, получив всего шестнадцать марок и двенадцать пфеннигов. Не забыли ли Вы, что было целых два стишка, кроме статьи?[807] А кроме того, насколько я могу судить, статья написана прозой… Кротко прошу разъяснений.
Поздравляю Вас с годовщиной Вашей прекрасной газеты.
Крепко жму Вашу руку. Привет от нас вкупе Вам вкупе.
В. Набоков
[Написано на машинке]
Берлин, 6 Января 1931 г.
Дорогой Глеб Петрович,
Поздравляю Вас с праздниками, – завтра как раз Рождество. Благодарю Вас за оба Ваши письма и за поздравление.
Посылаю Вам для «России и Славянства» отрывок из моего нового романа «Подвиг» (бывший «Романтический век»)[808]. Я получил от «Сов[ременных] Зап[исок]» право печатать два отрывка каждый раз перед выходом книжки журнала; итак – один я посылаю Вам, другой даю «Последним Новостям». Обращаю Ваше внимание на то, что отрывок должен быть напечатан непременно до выхода книжки, книжка же выходит в конце Января. Очень прошу быть построже с опечаточками.
Я все еще не получил французского перевода «Лужина», но надеюсь, мне его скоро пришлют. Благодарю Вас за сообщение о «Чорбе»[809]. Сейчас пишу отзыв о Ладинском для «Руля». Прекрасный поэт[810]. О Диксоне я однажды уже писал, – невеселое воспоминание[811]. С Татариновыми мы видаемся и часто вспоминаем Вас.
С наслаждением читаю в «России и Славянстве» дивные стихи Бальмонта. Какая сила, какое разнообразие! (Вы довольны?)[812]
Сердечно приветствуем Вас и Юлию Юлиевну.
В. Набоков
Дорогой Глеб Петрович.
Благодарю Вас за письмо. Буду очень рад Вас видеть в Берлине, мой тел[ефон]: Барбаросса 4138. Я только что опять написал Левинсону по поводу французского текста. Спасибо за безопечаточность отрывка. «Подвиг» будет подвигаться в продолжение трех-четырех книг, – под тихий свист Содомовича и других Жоржиков[813]. В Мстиславе я узнал нашу гордость[814]. О Г.-К. у меня еще определенного мнения нет; рассказ не дурен[815]. На Перекрестке я оставил кучку, – найдете ее в завтрашнем номере «Руля»[816]. Нельзя же все-таки, господа, зудить все о том же да все тем же зудом (а вот то, что Вы перестали стихи писать, – это грех, «Кошкою вскочила на подножку кэба…»[817]). Очень благодарю Вас за статью и жду с любопытством Ваших «корявых» переводов[818].
19-I-31
[На обороте:]
Я слышал, что у Вас родилась дочь[819]. Сердечно поздравляем Вас и Юлию Юлиевну.
Крепко жму Вашу руку.
В. Набокоff [sic]
[Открытка на машинке. Адрес: Monsieur G. Struve
62, rue Péreire
St. Germain-en-Laye (S. & O.)
FRANKREICH]
[Без даты. Штемпеля не видно – марка сорвана. Январь 1931?]
Дорогой Глеб Петрович,
не пришлете ли вы мне гонорар к 1-ому февр[аля]? Положенье мое в денежном смысле – аховое.
Когда вы приедете в Беролину[820]?
Крепко жму вашу руку.
В. Набоков
[Открытка в пользу Общины св. Евгении, с видом Павловска]
<Адрес: Monsieur Gleb Struve
62, rue Péreire
St. Germain-en-Laye, S et O
Frankreich>
[Без даты. Почтовый штемпель:
Berlin-Charlottenburg 2;
3-2-31. 20–21]
Дорогой Глеб Петрович,
большое разочарованье, я, можно сказать, на эти деньжата рассчитывал. Но – «понять – простить», как выразился один генерал[821].
Л.[822], которому я настойчиво писал насчет этого несчастного французского текста, невозмутимо молчит.
Предложенье: на-днях я видел у знакомых 4-ую книжку «Чисел». Мне бы очень хотелось дать о ней для «России и Славянства» отзыв[823]. Напишу довольно остро, – je ne vous dis, que ça…[824] Если вы согласны, я постараюсь добыть эту книжку (хотя было бы вернее, мне ее прислать, – если редакция получила ее) и очень скоро получите статью.
Да, помню, что стихотворенье «Поэту» было в вашей газете, я еще тогда его отметил[825].
[Одна строка густо зачеркнута]
Напрасно сердитесь на меня из-за (вполне справедливой) статейки моей о перекрестке[826]. Кстати сказать, знаете ли вы, что слово «крестословица» придумал и пустил я, лет семь или больше тому назад, в Руле? Не самое игру, а русское названье[827]. А помните ваши стихи, – «невероятный твой подарок» и что-то очень хорошее о потолке[828]?
Ваш В. Набоков
[Открытка, написанная на обеих сторонах.
Адрес: Monsieur G. Struve
62, rue Péreire
St. Germain-en-Laye (S. et O.)
Frankreich]
16-II-31
Дорогой Глеб Петрович, напоминаю Вам Ваше обещание прислать мне в этом месяце гонорар за отрывок (Вы мне обещали за «оригинальное» по франку за строку). Посылаю Вам немецкого «Лужина», т[ак] к[ак] французского все еще нет. Это собственность переводчицы, поэтому могу дать всего на 3 недели, с большою просьбой – беречь. Жду от Вас совета относительно рецензии о «Числах», которою я предложил вспыхнуть в «Р[оссии] и С[лавянстве]». Простите за неприличную карточку, – остаток материала, некогда собранного для «Подвига»[829]. Жму руку.
Ваш В. Набоков
[Написано на машинке на одной стороне раскрашенной немецкой карточки, изображающей влюбленную парочку, которая держит друг друга за руку. Карточка скорее вульгарная, чем «неприличная». Надпись: Die Liebe ist des Lebens Kern[830].
Адрес: Monsieur G. Struve
62, rue Péreire
St. Germain-en-Laye (S. & O.)
Frankreich]
[Без даты. Почтовый штемпель:
Berlin-Charlottenburg 2
24-2-31. 19–20]
Дорогой Глеб Петрович, спасибо за письмо и за деньги. Писать о «Мебл[ированных] Номерах»[831] не буду: остыл. Насчет отрывка Вы ошибаетесь, я и перед следующей книжкой имею право напечатать два отрывка. Вы просили «…или хотя бы немецкий текст» Лужина. Французский будет еще не так скоро готов. Нем[ецкий] мне необходимо вернуть в указанный срок (если же он Вам ни к чему, верните теперь же). Спасибо за обещанную статью в «Муа» о муа[832] и за вырезку из англ[ийской] газеты. Приветствуем Вас обоих.
В. Набоков
[Открытка. Написано на машинке на почтовой карточке с фотографией пляжа с надписью: WESTERLAND FAMILIEN-BAD.
Адрес: Monsieur G. Struve
62, rue Péreire
St.-Germain-en-Laye (S. & О.)
Frankreich]
Берлин, 23 Марта 1931 г.
Трэшер[833] Глеб Петрович.
Посылаю Вам мою фоторожу, – кроме паспортной, у меня ничего нет.
Благодарю Вас за возвращение немецкого текста. Французский, увы, будет еще не так скоро. Книга выходит только осенью. Не знаю еще, хочет ли «Россия и Славянство» очередной отрывок-закуску к очередному номеру «Сов[ременных] Зап[исок]». Если да, то сообщите поскорее.
Под большим секретом сообщаю Вам, что кончил новый роман, – не говорите никому! Он из немецкой жизни и довольно сочный[834].
Крепко жму Вашу руку. Сердечно кланяемся Юлии Юльевне.
В. Набоков
Чуть не забыл: у меня к Вам просьба. Один мой ученик, одиннадцатилетний мальчик, собирается переводиться из немецкой школы во французскую, и мать его просила меня узнать (еще лучше достать) программу французского лицея – низших классов, приблизительно соответственно нашим (русским) третьему и четвертому. Не хочу Вас затруднять, но не можете ли мне помочь в этом?
[Написано на машинке]
Берлин, 11 Апреля 1931 г.
Дорогой Глеб Петрович,
Поздравляю Вас с Праздником и желаю Вам и Юлии Юльевне всего самого лучшего; жена к этому присоединяется.
Посылаю Вам отрывок из «Подвига»[835]. К пасхальному номеру я, увы, не успел. Теперь же прошу его напечатать в ближайшем номере: я в точности не знаю, когда выйдут «Сов[ременные] Зап[иски]», Вам может быть в Париже виднее. Тогда поступите соответственно.
Как только у меня будет французский текст Лужина, я Вам его пришлю; сам не знаю, когда получу.
«Руль» обещает расцвести[836].
Жму руку. Сердечный привет.
В. Набоков
[Написано на машинке]
[Без даты. Почтовый штемпель:
Berlin-Charlottenburg 2
15-4-31. 18–19]
Дорогой Глеб Петрович,
забыл, забыл отметить на посланном вам отрывке из «Подвига» необходимое: «с любезного разрешения редакции „Современных записок“. То же случилось и с отрывком для „Посл[едних] Нов[остей]“, они уже его напечатали, глупо вышло, что без»[837]. Прелестный у вас был напечатан рассказик Голенищева-Кутузова[838].
Крепко жму вашу руку.
В. Набоков
[Открытка. Адрес: Monsieur G. Struve
62 rue Péreire
St. Germain-en-Laye (S. et О.)
Frankreich]
<Приписка чернилами рукой Струве: Получ[ено] и отв[ечено] 10/V/31>
Дорогой Глеб Петрович.
Большая просьба: высылайте поскорее презренный металл за отрывок, очень нужно.
Вы сильнейшим образом распалили мое любопытство сообщением о разговоре, Вами случайно подслушанном на вокзале. Да, я действительно написал работу о пиренейских бабочках; она выйдет в английском специальном журнале «Дзи Энтомолоджист»[839]. Кто был этот говорливый человек? Ради Бога, сообщите!
На днях я перечел «Улисса» Джойса[840]. Какая гениальная похабель. Местами однако несколько искусственная. Любите ли Вы эту книгу?
Ловко Цуриков поддел Дон-Аминадо[841]. Справедливо, хотя «Каталонскi Вiстi» было очень смешно[842].
Приветствую Вас и жму руку. О, Маргарита Бабаян[843]!
В. Сирин
Берлин, 8. V. 31.
[Открытка. Написано на машинке. На обороте:
V. Nabokoff,
Luitpoldstr, 27, b/v. Bardeleben,
Berlin W. 30
Адрес: Monsieur G. Struve
62, rue Péreire.
St.-Germain-en-Laye (S. & O.)
Frankreich]
[Без даты. 1931 г.][844]
Дорогой друг Глеб Петрович,
благодарю вас за все что вы делаете для меня. Вашу живую и умную статью в «Le Mois» я прочел, признаюсь, с большим удовольствием[845]. Благодарю также за предложение написать что-нибудь для отдела «Опиньон»[846]. Я пишу по-французски довольно свободно, даром что нет у меня частых случаев по франц[узски] писать. Мое мнение о «фрейдизме» (от которого меня тошнит) я недавно высказал в «Новой газете»[847] так что охоты у меня нет писать об этом вновь, да и не подойдет пожалуй к журналу этакая темпераментная руготня. Кроме всего, фрейдизма я, ей Богу, не вижу в литературе (у модных пошляков, вроде, скажем, Стеф[ана] Цвейга, оного сколько угодно – но ведь это не литература). Посему напишу на другую тему, а именно: «современность» или что-нибудь такое[848].
Родился же я в 1899 году, – событие, которое вспоминаю всегда с радостью.
Крепко жму вашу руку.
В. Набоков
Берлин, 7 Июня 1931 г.
Дорогой Глеб Петрович.
Я около десяти лет не писал французских сочинений. Не буду поэтому в претензии, если Вы или редактор найдете нужным исправить какую-либо оплошность (или заглавье?)[849].
Пользуюсь случаем, чтобы препроводить Вам эпиграмму, которую держать втайне нет нужды.
– «Такого нет мошенника второго
во всей семье журнальных шулеров!»
– «Кого ты так?» – «Иванова, Петрова, —
не все ль равно…» – «Позволь, а кто ж Петров?»
Это автору «Роз» в виде небольшого знака внимания[850].
Крепко жму Вашу руку. Привет Юлии Юлиевне от меня и от жены.
[Написано на машинке]
[Без даты.
Почтовый штемпель:
Berlin-Charlottenburg
23-7-31. 18–19]
Дорогой Глеб Петрович,
так давно не было от вас ответа, что не знаю дошла ли до вас моя статья. Кроме того очень жду гонорара от России и вообще Славянства. Я слышал, что моя эпиграмма на Иванова уже ходит по Парижу. Спасибо.
Привет вам обоим от нас обоих.
В. Набоков
[Открытка. Адрес: Monsieur G. Struve
62, rue Péreire
St.-Germain-en-Laye S. et O.
Frankreich]
[Получ[ено] 17-VII-31]
Дорогой Глеб Петрович,
есть французские стихи – кажется Беранже – с рефреном после каждой строки «pourquoi tant me gâter, pourquoi?»[851]. Мне даже неловко вас благодарить за все хорошее, что вы делаете для меня. Кроме всего, немножко «uncanny»[852] ваша проницательность, ваш точный и зоркий подход (я говорю, конечно, не о похвалах, – которых, право не знаю, достоин ли я, – но именно о вашем умении видеть и понимать). Люди писательской разновидности – homo scribo или scribblingus[853] – крайне самолюбивы и себялюбивы – и похожи в этом на некоторых женщин, которые первым делом отыскивают себя на летней групповой фотографии, – и не могут наглядеться, и все возвращаются – через весь альбом – к этому снимку, – хотя делают вид, что рассматривают соседей, а не себя. Но я, – хоть имею в хвосте неизбежное павлинье перышко, – больше был занят фотографом, чем портретом, – я его очень люблю[854].
В моем «спасибо» за распространение эпиграммы была не ироническая горечь, а напротив – поощрительный намек: эпиграмма питает страсть к путешествию[855]. Она любит человеческое общенье. Грешно держать ее взаперти. Как птичку Божью, следует выпустить ее из клетки при первом празднике весны. Пожалейте ее, Глеб Петрович дорогой, дайте ей попорхать. Я послал ее Фондаминскому[856], и она теперь гостит в устах Ивана Алексеевича[857], – если уже не спорхнула[858].
Тут была Даманская[859] и сказала мне: «я бы вам рассказала об ужасах парижских литературных интриг, но у вас такие чистые глаза…» Читали ли вы в «Руле» мой перевод из «Вивиана Калмбруда»? Если нет, пришлю. Там, между прочим, появляется Ченстон[860].
Я обедал с Вашим батюшкой у Гессена[861], а вчера у Каминки[862] слушал его доклад о современном кризисе. У нас сейчас в Берлине паника, – очень забавно[863]. Нам, русским, делается неуютно от такого сообщенья, например, – что «парламент заседал всю ночь», и вот уже на пыльной поверхности старого чемодана – свежий след нашей торопливой пятерни. Так что, быть может, мы скоро с вами увидимся.
Кто писал в «Mois» о «Числах»? Оцуп[864]? Я получил от них весьма приятный чек. Куда и когда вы едете («на каникулы»)? Сердечный привет from both of us to you both[865].
Крепко жму вашу руку.
В. Набоков
[Без даты. Почтовый штемпель:
Berlin-Charlottenburg 2
7-9-31. 18–19]
Дорогой друг, Глеб Петрович,
не писал я к вам так долго оттого, что возился с довольно мучительным рассказом – сейчас его переписываю, несколько отлегло[866]. С большой радостью исполню то, что вы просите относительно предисловия к вашим стихам[867] (как хорошо, что они наконец появятся: включите ли вы переводы из Рильке[868]? Следует. Не забудьте и «на подножку кэба» и, конечно, конечно, «в переплете из кожи свиной»[869]). Напишу я так, чтобы никто не мог сказать, что из дружбы написано, быть может, даже ругну за обрезанные мужские рифмы, – если таковые попадутся, – но во всяком случае я стихи ваши люблю – и не писал бы о них, если не любил бы. Вы ж пришлите мне их – чтоб я мог хорошенько пропитаться ими и т. д.
Насчет се cher monsieur Loujine[870]. По моим сведениям – довольно давним – он должен появиться этой осенью, – однако от Левинсона[871] ni bruit, ni esprit[872]. Во всяком случае что-то должно скоро случиться – а то срок контракта кончается (и – я вновь продам его!! – Плону[873], например – ведь 6000 моих франков я уже за него получил от Фаяра[874]!!). Повторяю: вы получите перевод, как только он будет существовать. Дрожит ли ваше оксфордское сердце от кэ[м]бриджских красот в «Подвиге»? Хотите ли вы отрывок из него для Р[оссии] и Сл[авянства] (гумилевский номер очень был хорош[875]) до выхода Совр[еменных] Зап[исок] (середины сего месяца)?
Крепко жму вашу руку. В. Набоков
[На конверте адрес: Monsieur Gleb Struve
Clos Fleuri
Veules-les-Roses (Seine-Inférieure).
Над адресом рукой Набокова: благоуханный адрес!! [876]]
[Без даты. Почтовый штемпель:
Berlin-Charlottenburg 2
1-12-31. 6–7]
Дорогой Глеб Петрович, спасибо за Ваше милое письмо. Очень мне было грустно узнать, что Вам приходилось так туго, и радуюсь, что у Вас появился в делах небольшой просвет.
Да, правда, я окончательно решил приехать в Париж[877]. У меня по этому поводу большая к Вам просьба. Так как я с мучительным напряжением собираю средства на этот приезд, и самый приезд зависит от того, удастся ли собрать необходимую сумму, а достать ее негде, – с другой же стороны, приехать мне необходимо в течение декабря, иначе все мои планы рушатся, а решить все необходимо не позже будущей недели, – то вот я и прошу Вас: не может ли «Россия и Слав[янство]» выслать мне все, что мне причитается? Положение мое последнее время чрезвычайно тяжелое, – иначе я бы не обращался к Вам с такой просьбой. Сделайте это, пожалуйста.
Левинсон молчит. Ф[аяр] тоже[878]. Молчание не всегда золото. Я, конечно, все выясню, как только приеду. Терра Инкогнита – отдельный рассказ, и кстати сказать, истинное происшествие[879]. Очень мне будет грустно, если придется отложить выход Ваших стихов.
Крепко жму Вашу руку.
Наш привет Вам обоим,
В. Набоков
Высылаю Вам сегодня же немецкий перевод Лужина, с просьбой вернуть по прочтении, т[ак] к[ак] это собственность переводчицы[880], и «Машеньку».
[Открытка. Написано на машинке с двух сторон. Адреса:
V. Nabokoff
Berlin W.30
Luitpold S. 27 b/v. Bardeleben
Monsieur G. Struve
62, rue Péreire
St.-Germain-en-Laye (S. et O.)
Frankreich]
Берлин, 21 Декабря 1931 г.
Добрейший Глеб Петрович,
Сердечно благодарю Вас за деньги, тем более, что я чувствую, что Вам пришлось об этом хлопотать. Несмотря, однако, на Вашу деятельную помощь и на крайнее напряжение с моей стороны, мне опять пришлось отложить отъезд, – Вампука продолжается[881]. Надеюсь, теперь уж ненадолго.
Конечно, я с радостью выступлю с предисловием на Вашем вечере (без всяких «пополам», ибо для своего кармана мне все равно тоже придется дать вечер).
Хочу опять порадовать «Россию и Славянство» отрывком из «Подвига». «Сов[ременные] Зап[иски]» с концом «Подвига» выходят скоро (отрывок должен появиться до их выхода)[882].
Сердечный привет Вам и Юлии Юлиевне от нас обоих.
В. Набоков
[Написано на машинке]
[Без даты. Почтовый штемпель:
5-I-32. 16–17]
Дорогой Глеб Петрович.
Я с большим удовольствием прочел Ваш прекрасный перевод. Условия Ваши вполне справедливы. Очень Вам благодарен[883].
От души поздравляем Вас и Юлию Юльевну с Новым Годом и с пробуждением Вашей прелестной, но сонной музы.
Насчет «Подвига»: я связан условием, чтобы отрывки появлялись в течение двух недель (приблизительно) до выхода журнала. Т[ак] к[ак] Вы, по-видимому, намечаете выход моего отрывка в номере газеты от 17-го января, то не откажите позвонить по телефону в редакцию «Сов[ременных] Зап[исок]» и выяснить, не поздно ли это. Если поздно, и если Вы иначе поступить не можете, пожалуйста, сообщите мне.
Будьте здоровы и счастливы.
Крепко жму Вашу руку.
Ваш В. Набоков
[Открытка на машинке. На обороте:
V. Nabokoff
Luitpold Str. 27
Monsieur G. Struve
62, rue Péreire
St-Germain-en-Laye
Frankreich]
24-I-32
Дорогой Глеб Петрович.
Я мучительно переезжал[884], потом был болен гриппом. Благодарю Вас, дорогой, за прекрасные стихи (я передал их в «Наш век», а также сообщил им Ваше предложение газетообмена; написали ли они Вам?)[885]. Очень мне понравилось и стихотворение Ваше в «Р[оссии] и С[лавянстве]», кроме последней строки, оборванной на «мир…», с как будто откушенной рифмой, – причем призрак этой рифмы все-таки чувствуется («голубой»)[886].
Пожалуйста, по использовании не забудьте мне вернуть Лужина (немецкого). Это не к спеху, но т[ак] к[ак] он не мне принадлежит, и перевод не оплачен, то я очень боюсь, как бы он не затерялся.
Крепко жму Вашу руку и сердечно Вас приветствую.
Ваш В. Набоков
Мой новый адрес, по которому, пожалуйста, посылайте также «Россию и Славянство»: Westfälische Str. 29 b/Cohn, Berlin-Halensee.
[Открытка на машинке. Адрес: Monseuir G. Struve
62, rue Péreire
St-Germain-en-Laye (S. & O.)
Frankreich]
[Без даты. Почтовый штемпель:
Berlin-Charlottenburg 2
22-2-32. 0–1]
Новый адрес:
Westfälische Str., 29
b/Cohn
Berlin-Halensee
Дорогой Глеб Петрович,
случилась большая неприятность: безалаберный «Наш век» затерял ваши стихи (для меня это тем более обидно, что я сам их не мог переписать и дал их переписать редакции). Пожалуйста, пришлите снова!
Крепко жму вашу руку.
В. Набоков
Не знаю, писал ли я вам, что немецкий Лужин – не моя собственность, так что, если он вам больше не нужен, верните мне его. <Сбоку:> Все еще не знаю, когда увижу вас.
[Открытка. Адрес: Monsieur G. Struve
62, rue Péreire
St. Germain-en-laye (S. et O.)
Frankreich]
[Без даты. Апрель 1932 г.?][887]
Дорогой Глеб Петрович,
пишу вам из Праги (где все по-прежнему много девушек), а на днях вернусь в пошлый Берлин. Посылаю вам для «России и Славянства» отрывок из нового моего романа «Камера Обскура», который появится в ближайшем № «Совр[еменных] Зап[исок]», т. е. вероятно в конце апреля (или в самом начале мая, – не знаю). Мама просит вам и Юлии Юлиевне передать свой сердечный привет. Я всех нашел в добром здравии, но жизнь здесь убога. Будьте здоровы, крепко жму вашу руку. Пишите на берлинский адрес (Westfälische Str. 29 Berlin-Halensee).
Ваш В. Набоков
[Без даты. Почтовый штемпель:
Berlin-Charlottenburg 2
25-4-32. 2–3]
Дорогой Глеб Петрович,
Вернувшись из Праги, нашел Ваше письмо. Я вполне понимаю Ваши соображения насчет отрывка и насчет гонорара. Пожалуйста, если окончательно решили, что не печатать, пришлите мне его обратно, а также убедительно прошу Вас вернуть мне немецкого Лужина. Ему нужно здесь голосовать. Как я писал Вам в утерянной открытке, одно иностранное издательство просит у меня представительство моих иноязычных прав.
Очень буду счастлив за Вас, если Вы замените князя (читали ли Вы, кстати сказать, его покаянную статью в «Литературной газете»?)[888].
Мы с женой сердечно поздравляем Вас и Юлию Юлиевну с наступающими праздниками и шлем Вам обоим сердечный привет.
Крепко жму Вашу руку.
[Подписи нет. На обороте:
V. Nabokoff
Westfälische St. 29 b/Cohn Berlin-Halensee.
Адрес: Monsieur G. Struve
19, rue de la République
St-Germain-en-Laye (S. & O.)
Frankreich]
<Машинопись на открытке>
[Без даты Почтовый штемпель:
Berlin-Charlottenburg 2
20-5-32. 6–7]
Дорогой Глеб Петрович,
ради Бога, пришлите мне немецкий перевод Лужина, он мне крайне необходим; вы знаете, что это единственный экземпляр, другого нет, il n’y a pas d’autre, there is no other[889], пришлите! Кажется, цена пересылки довольно высокая, я вам ее верну в международных бонах!
Надеюсь, что ваши английские дела увенчались успехом, я был бы так рад за вас[890].
Привет вам обоим от нас обоев [sic!].
Ваш В. Набоков
[Открытка.
Monsieur G. Struve
19, rue de la République
St.-Germain-en-Laye S. & O.
Frankreich]
[Без даты. Июль или август 1932 г.][891]
Дорогой Глеб Петрович,
только что получил ваше письмо и тороплюсь (в постели) ответить и очень, очень поздравить вас! Это великолепная, отрадная новость. Не сомневаюсь в ваших успехах в Англии. Это прекрасно.
Теперь, зная, что немец Luschin у вас, я успокоился (боялся, что он затерялся) и высылаю вам марки на присылку.
Писал ли я вам, что Grasset приобрел мою «Камеру обскуру»[892]? А сербы купили Лужина.
из Глеба выйдет больше толка,
чем из дурного Святополка![893]
Ваш В. Набоков
[Написано карандашом]
Дорогой Глеб Петрович,
Я очень рад, что вышел мой рассказ по-английски, однако до сих пор еще не получил номера журнала, в котором он напечатан (а потому и редактору не написал)[894]. Если Вам не трудно, напомните при случае, чтобы мне прислали. Тут все говорят о Вашем назначении в Лондон и очень этому радуются. Когда Вы уезжаете? Неужели я Вас не застану, когда буду в сентябре в Париже?
Крепко жму Вашу руку.
В. Набоков
Берлин, 17.7.32
[Открытка <машинопись>. На обороте: Abs. V. Nabokoff
Westfälische St. 29 b/Cohn
Berlin-Halensee.
Адрес: Monsieur G. Struve
19, rue de la République
St. Germain-en-Laye (S. & O.)
Frankreich]
[Без даты. Почтовый штемпель:
Berlin-Charlottenburg 2
11-8-32. 6–7]
Дорогой Глеб Петрович,
позвольте мне обратиться к вам за следующей справкой: месяца четыре назад я продал в Сербию (Загреб, «Забавна Библиотека»[895]) Лужина за твердую цену в сто марок; перевод готов, мог бы хоть сегодня выйти в свет, – однако им не дают разрешения на пересылку мне этих денег. Быть может, вы, будучи в сношеньях со славянскими странами, могли бы мне посоветовать, quels pas[896] нужно предпринять, чтобы разрешение – и деньги, которые мне – ох как нужны! – получить?
Крепко жму вашу руку.
В. Набоков
А я еще не получил Mr. Chorb…[897]
[Открытка. Адрес: Monsieur G. Struve
19, rue de la République
St. Germain-en-Laye. S. et O.
Frankreich]
[Без даты. Почтового штемпеля нет.
Август [?] 1932 г.]
Новый адрес
Nestor str. 22 b/Feigin
Berlin-Halensee [898]
Дорогой Глеб Петрович,
Благодарю за карточку. Очень меня обяжете, если поможете мне выручить мои сербские деньги. Согласен их получить в два приема, напр[имер] так: 50 в течение Сентября и 50 в течение Октября, если это Вас устраивает. Сообщите мне адрес Вашего отца в Белграде, и я попрошу моего загребского корреспондента перевести ему мой гонорар.
Пожалуйста, не беспокойтесь о чорбовых деньгах, пришлете как-нибудь из Лондона. Очень мне грустно, что Вам тяжело приходится, но увидите, как Вам в Англии полегчает. А о книжке я Титусу напишу[899].
Потеря рукописи Ваших стихов была одной из двух причин моего разрыва с «Нашим веком»[900]. Стихи им в свое время очень, очень понравились.
Как жаль, что Вас не будет в Октябре в Париже, т. е. когда я наконец буду там.
Привет от нас обоих Вам обоим. Крепко жму Вашу руку.
В. Набоков
[Открытка на машинке. Адрес: Monsieur G. Struve
St. Germain-en-Laye
Frankreich]
2-XII-32
22, Nestor str.
b/Feigin
Berlin-Halensee
Дорогой мой друг, Глеб Петрович,
простите, что раньше не ответил вам на милое ваше письмо, но меня совершенно закружил вихрь (или как современные молодые поэты пишут: вихорь[901]) парижских дней, – тысяча встреч и дел, все[х], впрочем, очень приятных[902]. Очень, очень мне приятно, что вы – именно вы – читали обо мне. Я уже слышал о том, как блестяще прошла ваша первая – бунинская – лекция[903]. Желаю вам, мой дорогой, огромных успехов, – не сомневаюсь, что вы многого достигнете в Англии. А мерзкий Мирский, кажется, приезжает в Париж (где, говорят, будет с Бабелем и еще с кем-то издавать журнал)[904].
Мне было страшно жаль не встретить вас в Париже. Юлия Юлиевна не могла быть на моем вечере[905]; я виделся с ней у Алексея Петровича[906], очень хорошо поговорили, чудная у вас дочка. Мне не удалось встретиться в Париже с Замятиным[907]. Знаете ли вы его «утопический» роман «Мы» (вышел только по-французски)[908]? Хотите я вам пришлю – по памяти – его описание? Это должно быть интересно англичанам – особенно из-за глубокомысленной и «блестящей» билиберды Huxley’я на схожую тему[909].
Вы должно быть уже получили «Подвиг», я просил издательство вам его прислать. Написал Берберовой насчет ее книги – для вас[910] (забыл ей сказать в Париже, – такая суета, но в общем очень все было весело и удачно). Крепко жму вашу руку, очень за вас радуюсь: думаю, что в феврале буду в Париже!
Напишите мне. В. Набоков
Всегда буду рад сделать все что могу в смысле «предисловья». Очень хотел бы участвовать в вашем вечере, но совпадает ли срок – раньше начала февраля я в П[ариже] не буду. Лужин выходит в январе, – доставлю вам перевод (он еще до конца не отделан), как только будет возможно.
Жена шлет свой самый сердечный привет.
[Без даты. Конец 1932 или начало 1933 г.][911]
С Новым годом!
Дорогой мой хороший Глеб Петрович,
я был тронут и восхищен прочтя в «Рос[сии] и Слав[янстве]» ваше прелестное стихотворение – еще раз спасибо за него[912]. Спасибо также за дивного краснолобого индийского слона – он так хорош (эти замечательные белые ногти – и такое движение!), что я его обрамил.
Мой брюссельский вечер устраивал тамошний «Клуб русских евреев». Коновод – Александр Моисеевич Кулишер (35, rue du Prévôt, Ixelles-Bruxelles)[913]. В Антверпене устраивает эту штуку «Русский кружок», руководитель Пумпянский[914] – но с ним можно сговориться через Кулишера. Брюссель дал мне 75 % чистого сбора и проезд из Парижа, а Антверпен просто 200 фр. фикс[915]. Хотите, я Кулишеру напишу?
Я забыл в Париже франц[узский] текст (правда, черновой, прескверный) мусью Лужина, а сейчас написал Д. Рошу[916] с просьбой ответить, когда же он выйдет (мне обещали – в январе). Если не достану исправленного текста, постараюсь вам доставить черновой.
Очень я счастлив, когда думаю, что жизнь ваша теперь налаживается!
Крепко жму вашу руку, дорогой.
В. Набоков
Удивительно был мил со мной Л. Львов[917] в Париже.
Берлин, 29 Апреля 1933 г.
Дорогой мой Глеб Петрович,
Давно не получал от Вас вестей, и сам давно к Вам не писал. Как поживаете, что делаете? С вами ли Юлия Юлиевна и дети? Напишите мне!
Мое положение скверное и, прямо скажу, становится за последние месяцы все хуже и хуже. Издание моих романов по-французски затягивается, и этим объясняется, что не мог Вам до сих пор послать упорную «Защиту Лужина» в переводе. Между тем, моя давнишняя мечта: печататься по-английски. Не можете ли что-либо в этом смысле устроить или посоветовать? Меня одинаково интересовало бы помещение где-нибудь рассказов, как [и] выход романа. Кстати, я закончил новый, «Отчаяние», которым доволен.
Будьте здоровы, милый Глеб Петрович, не забывайте меня. Шлем привет Вам и супруге.
В. Набоков
[Написано на машинке]
[Без даты. Почтовый штемпель:
Berlin-Grunewald
27-5-33. 12–13]
Дорогой Глеб Петрович.
Спасибо за готовность помочь с английскими изданиями[918]. Посылаю Вам «К[ороль]. Д[ама]. В[алет].» по-немецки и два рассказа по-немецки же. Лужин французский, к сожалению, все еще заколдован Фаяром, но дело подвинулось вперед, поскольку мне на ближайшие дни обещана полная и исправленная корректура. Лужина русского пришлю, когда достану.
Очень рад, что Вам чуть легче стало жить. Что Вы думаете делать летом? Что же слышно с изданием Вашей книжечки?
Моя поезд[к]а во Францию опять отложена.
Сердечный привет Юлии Юльевне и Вам от нас обоих.
В. Набоков
[Открытка на машинке.
G. Struve, Esq.
21, Barnard Hill
London N. 10
England]
[Без даты. Лето 1933 г.]
Дорогой Глеб Петрович,
давно не слышал от вас – каково живется вам, здоровы ли, много ли работы? А я, знаете, пытаюсь пойти по вашим стопам. Дело в том, что у меня есть небольшая надежда получить место английского лектора при одном небольшом университете (язык и литература, 4 часа в неделю, с 1-го октября). Я хочу спросить вас, не можете ли вы мне посоветовать что-нибудь насчет программы, учебников и т. д. Вероятно ведь в лондонском университете имеется курс английской литературы и языка для иностранцев, – каков этот курс? Какой рекомендуется учебник? Буду вам очень признателен, если вы могли бы мне пособить, – указать, какого приблизительно образца мне держаться и чем руководиться. Мое финансовое состояние – гнусное, и этот джоб[919] в маленьком университетском городе меня бы очень устраивал.
Напишите мне, пожалуйста!
С сердечнейшим приветом,
В. Набоков
[Моя помета: «Отв[ечено] 6/9/33»]
Берлин, 23 августа 1933 г.
Дорогой друг
Глеб Петрович,
Ваш материал мне очень годится, и я Вам бесконечно обязан за столь скорое и любезное исполнение моей просьбы. Ваше письмо и порадовало меня и огорчило. Я, впрочем, надеюсь, что Вам в конце концов удастся преодолеть материальные трудности, и тогда останется только приятная сторона пребывания на Вашем высоком и, надеюсь, занимательном посту.
Что касается до моего проекта устроиться лектором, то он относился к маленькому швейцарскому университету. Т[ак] к[ак] до сего дня ответа все нет, а курс начинается 15-го сентября, то боюсь, что из этого ничего не вышло, и оказанная мне кое-кем в этом деле поддержка не помогла. Если это так и будет, то вопрос о переезде во Францию всплывет опять.
Что касается «Защиты», то у Фишера[920] (да и вообще по-немецки) она не выходит, зато выходит – надеюсь, осенью – у Фаяра. «Подвига» я пока никому не предлагал, кроме Ульштейна[921], которому он не подходит. «Камера» выходит у Грассе[922], тоже осенью. «Отчаяние» кончил. Я им доволен. Выходить оно будет в «Совр[еменных] Зап[исках]» начиная с 54-ой книги (в 53-ей меня не будет). Посылаю Вам «Соглядатая» в виде оттиска. Книжки выход отложен, а «Камера» по-русски выходит в скором времени книгой. Тогда пришлю. Простите, что все еще не могу послать Вам «Защиту» по-русски, у меня ее нет, постараюсь достать. Буду очень рад, если Вы напечатаете где-нибудь «Пассажира»[923]. Кстати, говорят, что в «Форуме» была большая статья о русской эмигрантской литературе[924], и что меня там похвалили, – я, впрочем, не читал.
Татариновы пока еще в Берлине[925]. Они очень тронуты были, что Вы их вспомнили, и шлют привет. В октябре они уезжают во Францию, где, вероятно, останутся совсем. Адрес их (до октября): Констанцер Штр. 2, Берлин.
Вот я, кажется, ответил на все Ваши вопросы, дорогой друг. Могу еще прибавить, что дела мои (материальные) весьма плохи. К тому же я был болен дважды тяжелой невралгией с сильнейшими болями. Да и теперь все время «он зи бринк»[926]. Зато задумал новый роман, который будет иметь непосредственное отношение – угадайте к кому? – к Чернышевскому! Прочел переписку, «Что делать?» и пр. и пр., и вижу перед собой как живого забавного этого господина[927]. Надеюсь, что сие известие Вас несколько позабавит. Книга моя, конечно, ничем не будет смахивать на преснейшие и какие-то, на мой вкус, полуинтеллигентские биографии «романсэ» ала Моруа[928].
Бунина мне очень жаль. Пора-пора ему получить премию. Я не очень верю, что это случится, а жаль[929].
Ну будет, дорогой Глеб Петрович! Пишите и Вы также подробно, чем очень меня порадуете. Напишите непременно, сочиняете ли стихи, и если да, то пришлите что-либо. Напишите также, что слышно с книжечкой стихов. Я во всяком случае рассчитываю побывать в Париже зимой и дать там вечер, если даже и не перееду туда. Не дадите ли тогда и Вы вечер, как мы с Вами в свое время замышляли?
Приветствуем Вас и Юлию Юльевну сердечно.
Ваш В. Набоков
Видели ли Вы в «Америкен Меркюри» от июля 33[-го] статью о русской эмигр[антской] литературе (много обо мне)[930]? Не может ли эта статья Вам пособить при Ваших переговорах с издателями?
[Написано на машинке]
[Без даты. Почтовый штемпель:
Berlin-Charlottenburg 2
5-10-33. 16–17]
Дорогой Глеб Петрович,
у меня сейчас имеется господин – агент и издатель – по фамилии Клемент[931], который надеется устроить выход «Камеры обскуры» на англ[ийском] языке. Я на днях писал к нему в Лондон, рекомендуя вас в качестве переводчика, так что если он к вам обратится, то будете знать, в чем дело. Я писал ему, что вы мой друг, лектор Кингз Коледж[932] и занимаетесь переводами, так что не говорите ему о других наших делах, – о «Защите» и т. д. Как вам живется? Как лекции? А вообще? Обнимаю вас.
В. Набоков
[Открытка.
G. Struve Esq.
21, Barnard Hill
London N. 10]
[Без даты. Конец 1933 г.?][933]
Дорогой Глеб Петрович,
спасибо за милое поздравление, мы вам обоим желаем тоже – счастливейшего года. Спасибо и за сообщение о ходе ваших переговоров. На «Камеру» я дал опцион одному агенту[934] и таким образом сам уже не могу вести никаких негоциаций[935] по этому предмету – вернее, должен буду передать всякое предложение упомянутому посреднику (кстати, об этой самой «Камере» была пре-лестная [sic!] статья в New York Times[936]). Думаю, что если «Камера» будет продана, Клемент исполнит мою просьбу, т[о] е[сть] поручит вам перевод.
Очень, очень рад, что ваши дела идут на лад, и искренно желаю, чтобы они еще были лучше в этом году.
Будьте здоровы, дорогой. В. Набоков
Я просил у Titus’а еще 2 экземп[ляра] Quarter’a[937], послал деньги на пересылку, но он не ответил. Сохранили ли вы с ним отношения и можете ли поддержать мою просьбу? Спасибо за то, что пишете обо мне. Если можно, пришлите Slavonic Review[938]!
[Открытка. Адрес: G. Struve Esq.
21 Barnard Hill
London N. 10]
[Без даты. Почтовый штемпель:
Berlin-Charlottenburg 2
7-4-34. 0–1]
Дорогой друг, Глеб Петрович,
Поздравляю вас с праздником, руку жму, желаю вам (оба желаем вам обоим) самого лучшего, самого прекрасного[939].
Получили ли вы французского Лужина «La Course du Fou»[940] выслать которого я просил Фаяра?
Напишите мне, – очень хочется знать, как у вас все.
Будьте здоровы, дорогой.
В. Набоков
[Почтовая карточка с видом праздничного стола и печатной надписью: Die besten Glückwünsche zum…[941](последнее слово густо замазано чернилами и вместо него рукой ВВН написано: Easter[942]).
Адрес: G. Struve Esq.
21, Barnard Hill
London N.10
Abs: Nabokoff
Nestorstr. 22]
15-V-34
Дорогой друг, Глеб Петрович,
спасибо за письмо и за очаровательный перевод «Пассажира». Хочу вам сообщить симпатичную новость: в четверг у нас родился сын Дмитрий[943].
Жму вашу руку
В. Набоков
Кам[ера] Обск[ура] по-франц[узски] еще не вышла – газеты поторопились. Grasset обещает – выпустить в июне[944]. По-английски же моему агенту, кажется, удалось продать и ее, и «Отчаяние»[945]. Впрочем, я еще вам напишу.
[Открытка. На обороте:
Nabokoff
22, Nestorstr.
Адрес: G. Struve Esq.
21, Barnard Hill
London N. 10]
30-VII-34
[Почтовый штемпель: 4-8-34]
Дорогой Глеб Петрович,
я ответил вам в мае на ваше последнее письмо, но не помню, на все ли ответил, так как был несколько увлечен появлением моего сына Дмитрия (я о нем вам писал, но вы повидимому приняли это за шутку – а ему, небось, скоро три месяца). Я вам, вероятно, сообщал, что «Камеру» и «Отчаяние» продал англичанам. Агент мой согласен в будущем отказываться от % в тех случаях, когда кто другой будет сватом. По-франц[узски] «Камера» все еще не вышла, обещает в IX. Вышел ли «Пассажир» в июльском №[946]?
Между прочим, они до сих пор денег мне не прислали.
Не собираетесь ли, дорогой друг, на континент в отпуск? Как поживаете, как семья? Напишите же как-нибудь! Работой своей довольны? Мой Чернышевский растет, бунтует и, надеюсь, скоро помрет[947].
Как хотелось бы повидаться с вами!
Привет от нас вам.
В. Набоков
[Открытка, текст на обеих сторонах. На обороте: Nabokoff Nestorstr. 22
Адрес: G. Struve, Esq.
<Зачеркнуто:> 21, Barnard Hill London N. 10
<Надписано другой рукой:> 40 Elmsworth Ave. Hounslow Middlesex]
[19 февраля 1935 г.]
Дорогой Глеб Петрович,
вы ведь, верно, получили мое новогоднее поздравление, но так и не откликнулись – и вообще совсем меня позабыли. Почему? Были у меня в свое время – братья Lane – милейшие молодые люди, с которыми очень было приятно покалякать, – но Freitag ваш давно не существует[948]. Приятно было хоть косвенно услышать о вас. Мои дела развиваются медлительно, и лавры денег мне не приносят. «Camera Obscura», давно мною проданная в Англию и Америку, все не появляется, и агент даже еще не удосужился сообщить мне, кто издатель. Быть может, в конце концов порву с ним, и буду вновь искать англ[ийского] издателя. Как вы бы посмотрели на шансы таких поисков? Кстати – вы давно, верно, получили франц[узский] экземпляр, – но и тут не отозвались. А скажите, – был ли напечатан ваш превосходный перевод «Пассажира»[949]? Известно ли вам, что они мне так и не заплатили? Не можете ли вы на них поднажать, ибо уж очень мне туго.
Что поделывает Юлия Юлиевна и ваши ребята?
Сердечный вам привет от нас обоих.
В. Набоков
19-2-35
[Открытка, написанная на обеих сторонах. На обороте: Nabokoff Nestorstr. 22
Адрес: Gleb Struve Esq.
<Зачеркнуто:> 21 Barnard Hill London N. 10 England
<Надписано другой рукой:> 40 Elmsworth Ave. Hounslow Middlesex]
[Без даты. Почтовый штемпель:
Berlin-Grunewald 1
30-4-35. 15–16]
Дорогой Глеб Петрович,
что-то я от вас не получаю никакого ответа на мои последние письма? В чем дело? Надеюсь, что вы живы и здоровы, и что все у вас благополучно. Пожалуйста напишите мне поскорее, в каком положении дело с рассказом «Пассажир». Мое матерьяльное положение весьма тяжело, деньги мне нужны до крайности. Буду вам очень признателен, если вы напишете мне, что бы такое еще предпринять в Англии для помещения моих вещей. С моим агентом я сейчас не работаю. Кроме «Камеры» и «Отчаяния», он ничего не продал (да и то относительно второго – сомневаюсь).
Слыхал стороной, что вы были в Париже. Как у вас все? Жму вашу руку.
Ваш В. Набоков
[Открытка. На обороте: Nabokoff Nestorstr. 22
Адрес: Gleb Struve Esq.
<Зачеркнуто:> 21 Barnard Hill London N. 10 England
<Надписано:> 40 Elmsworth Ave. Hounslow Middlesex]
[Без даты. Почтовый штемпель:
Berlin-Charlottenburg 2
13-8-35. 11–12]
Дорогой Глеб Петрович,
благодарю вас за ваше письмо и за интересную книгу[950]. Я получил теперь и № журнала Lovat Dickson с прекрасно переведенным «Пассажиром»[951]. Не получил я только вами обещанного «Slav[onic] Review»[952]. Мне очень грустно, что и вам приходится туго, – что ж делать, деньги пришлете, когда будут, – я бы рад был и вовсе от них отказаться, если бы мое собственное положение не было до крайности бедственным, так что ума не приложу, что предпринять. Как вы думаете, нет ли у меня каких-нибудь шансов прочитать в Англии ряд докладов soit о русской soit[953] о французской литературе или же есть возможность похлопотать о какой-нибудь литературной стипендии, – тогда напишите [к] кому обратиться. Может быть, к М. Baring[954] или В. Pares[955] и как их respective[956] адреса?
У Hutchinson’a выходят два моих романа[957]. Я предлагал им вас в переводчики, но там вышло некоторое кипроко[958], а теперь перевод готов[959]. «Отчаяние» мне предлагают переводить самому. Кстати: сколько нужно просить с 1000 слов? Обращаться к ним вам не стоит, лучше сообщите мне, не хотите ли вы попробовать продать какой-ниб[удь] другой мой роман?
Возвращением поздравления я хотел лишь намекнуть, что доведение ожидаемого год письма до трафаретной строчки несколько обидно!
Привет! Жму вашу руку.
Ваш В. Набоков.
[приписка сверху] Целую ручку Юлии Юлиевне.
[Открытка, написанная на обеих сторонах. Адрес отправителя:
Nabokoff
Nestorstr. 22
Адрес: Gleb Struve Esq.
40 Elmsworth Avenue
Hounslow (Middx)
England]
[Без даты. Почтовый штемпель:
Berlin – Charlottenburg 2
29-12-35. 20–21]
Дорогой Глеб Петрович, желаю вам счастья в новом году и очень вас благодарю за милую открытку (с кудлатым, чудным van Gogh’om!) и «South Wind»[960]: эта моя старая любовь, которую всегда хотел иметь и теперь перечитываю с наслаждением, – вы просто не могли лучше выбрать! И какое трогательное пингвинистое издание[961] (а знаете ли вы остроумнейшие реминисценции его же составленные по чужим визитным карточкам[962]?). «Камера» должно быть уже объявлена в «Liter[ary] Supplement»[963] (предупредительнейший мой издатель прислал мне корректуру объявления!) и, как только она выйдет, вы ее получите. Нынче, в мелкий час[964], – всю ночь работал, я кончил перевод «Отчаяния» и доволен им. Я теперь немедля должен отправить его Long’y, так как они выпускают его весной[965].
Спасибо за справки. Хотелось бы в Лондон очень! В двадцатых числах января буду выступать в Pen Club в Брюсселе, откуда, может быть, махну в Париж[966]. Радуюсь успеху вашей прекрасной книги[967]. Целую ручку Юлии Юлиевне, жена и сын посылаю[т] вам полтора привета.
Ваш В. Набоков
[Открытка. На обороте:
Nabokoff
Nestor str. 22
Адрес: G. P. Struve Esq.
40 Elmsworth Avenue
Hounslow (Middx)
England]
Не так давно Андрей Устинов опубликовал нижеследующую открытку В. Набокова, обнаруженную им в коробке писем к Г. Струве от «неопознанных корреспондентов» (Hoover Institution Archives. Gleb Struve Papers 1810–1985. Box 4). Она была отправлена 24 июня 1929 г. из городка Сора (Saurat), где Набоковы жили последние два месяца своей французской поездки после пребывания в Пиренеях (Б. Бойд. С. 341; см. письма 10, 11 и прим.). Чтобы обозначить ее место в хронологии переписки, я дал ей порядковый номер [11a].
Дорогой Глеб Петрович,
Послезавтра покидаем Саурат [sic], в Париже не остановимся, но если будет время между поездами (а здесь это узнать невозможно) повидаем вас и Юлию Юльевну. В Берлине мы пробудем дня три – потом едем на берег моря.
Очень-очень рады будем снова с вами повидаться, о многом побеседовать.
Крепко жму вашу руку
Ваш В. Набоков
(Устинов А. Marginalia Nabokoviana. Владимир Набоков и Глеб Струве. С. 356).