Мне повезло: на следующий день один из клиентов Уэсли в последний момент отменил запись, так что после школы я повезла Стеллу на прием.

– А когда Ирина вернется? – спросила она в машине.

– Она уехала в отпуск, – солгала я на ходу. Расскажу дочери правду, когда она снова станет собой. К тому времени она уже привыкнет к мысли, что Ирины рядом больше не будет.

– Надолго?

Я лишь пожала плечами. Стелла съежилась на сиденье, взгляд ее потух. У меня сжалось сердце, но я знала: это все ради ее же блага.

Едва мы вошли в приемную, как дверь кабинета распахнулась и на пороге возник Уэсли Бахман. Он был гладко выбрит, а лицо его сияло свежестью. Одет он был в пиджак, рубашку и идеально выглаженные брюки цвета хаки. От Бахмана веяло уверенностью и профессионализмом. Я вдруг ощутила себя неловко в своем заношенном сером свитере и джинсах для беременных.

– Извините за шум за окном, – сказал доктор. – Там подрезают деревья, чтобы ветки не цеплялись за провода. Работа нужная, но, честное слово, могли бы выбрать другое время.

Я заверила его, что это не помеха. Кабинет оказался приятным. Стены были выкрашены в нежно-голубой цвет и декорированы маленькими облачками. На полу стоял деревянный кукольный домик, а с ним соседствовал сундук с костюмами, из которого выглядывали яркие платья. Еще тут был столик, заваленный всевозможными принадлежностями для творчества, а рядом с ним – красочная палатка с флажком на крыше. В углу комнаты расположился небольшой диванчик с двумя креслами напротив – место для бесед.

Уэсли жестом пригласил меня присесть на диван.

– Стелла, делай все, что захочешь, – сказал он. – Можешь посидеть с нами, можешь поиграть.

Стелла опустилась на колени перед миниатюрной деревянной кухней. Это было неожиданно: она никогда прежде не увлекалась «девчачьими» играми – не нянчилась с куклами, не готовила в игрушечной посуде. Меня всегда забавляло, как ее подружки, к примеру та же Лулу, часами варят воображаемые супы и сервируют столы, разыгрывая сцены из повседневной жизни, на которую так жалуются друг другу их мамы. Стелла вдруг натянула рукав кардигана на ладонь и начала протирать игрушечную плиту.

– Что ты делаешь, солнышко? – спросила я.

– Убираюсь, – ответила она тихо, едва слышно.

– Только не рукавом, милая, – попросила я.

Уэсли стал задавать мне вопросы о Стелле, делая пометки в своем блокноте. Его голос порой тонул в шуме бензопилы за окном. Я все ждала, что Стелла зажмет уши, как часто бывало раньше. Но вместо этого она принялась методично снимать пластиковые кастрюльки и чайные чашки с полок, протирая их подолом юбки. Полки, вероятно, были пыльными и липкими, но я решила не вмешиваться – пусть делает что хочет. Уэсли задал несколько общих вопросов, а затем спросил:

– Как прошли ваши роды?

– Не идеально, но у кого они вообще бывают идеальными? Хотя вам, думаю, сложно это представить, – ответила я, предоставив ему возможность самостоятельно интерпретировать мой тон. Я не собиралась обсуждать с незнакомым человеком подробности эпизиотомии.

– Это один из обязательных вопросов, – пояснил Уэсли. – А друзья у Стеллы есть? Она играет с другими детьми?

– Только недавно начала.

– Лулу приглашает меня в гости, – вдруг сообщила Стелла.

– Замечательно, – Уэсли улыбнулся. – Игры с друзьями – это здорово. А теперь, мама, ответьте-ка мне, как у нее с чувствительностью? Шумы, грубая ткань, что-то раздражает?

Я объяснила, что раньше она остро реагировала на подобные раздражители, но сейчас уже нет.

– Отлично. А как с питанием и сном?

Я призналась, что сейчас она питается разнообразнее, а спит гораздо лучше, чем раньше.

– Раньше ей было трудно заснуть. А теперь – нет.

Уэсли кивнул.

– Она выглядит очень здоровой.

Я замялась. «Очень здоровой»? Это что, завуалированный намек на полноту?

Уэсли щелкнул ручкой.

– Вы с этим не согласны? – спросил он, заметив мою реакцию.

– Просто это неожиданные перемены. У нас в семье все худые. – Поймав его непонимающий взгляд, я торопливо объяснила, что сама по себе полнота меня не пугает, но дело в том, что Пит худощав и я тоже стройная, поэтому вряд ли то, что происходит со Стеллой, – норма.

Уэсли склонил голову набок.

– Выходит, только худоба – это норма?

– Конечно, нет. Я просто хочу, чтобы она оставалась мной. То есть собой. – В комнате ощущался неприятный приторный запах – смесь яблочного сока и клея. Я прикрыла рот рукой и торопливо добавила: – Простите, я оговорилась.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Уэсли.

– Нормально, – ответила я. Ему необязательно знать, что с тех пор, как я отказалась от Ирининого хлеба, меня снова мучила постоянная тошнота. Не хотелось показывать свою слабость.

– Чем вы любите вместе заниматься?

Я рассказала ему, что, даже работая полный день, я всегда находила время для дочери. Пока токсикоз окончательно не выбил меня из колеи, мы читали, гуляли, придумывали тайные игры.

– Как, например, «Небочатки», – сказала я. Уэсли кивнул, и глаза у него заблестели. Я подумала, что надо бы пояснить суть игры.

«Небочатки» (рифмуется с «опечатки») – это загадочные враги, живущие в небе. Они охотились на нас, а мы прятались под кустами и деревьями. Иногда птицы становились их слугами – «Небочатки» подчиняли их себе особым гипнозом. Но бывали дни, когда птицы переходили на нашу сторону и отчаянно пытались предупредить нас о беде, передавая сообщения на своем птичьем языке.

Я рассказала ему все это, а потом вдруг осеклась, заметив, что блеск в глазах доктора померк. Меня пронзило неприятное осознание: возможно, эта игра была вовсе не такой уж невинной и безобидной. Мы превращали обычные вещи – голубей, деревья, даже облака – в угрозы. Что, если я сама внушила ей страх перед окружающим миром?

– Вы упоминали, что заметили другие тревожные изменения в поведении Стеллы, – сказал Уэсли. – Помимо аппетита и сна.

– Она почти перестала читать и стала меньше разговаривать, – ответила я. – Намного меньше. Раньше она была невероятно говорливой. Постоянно что-то читала, причем это были взрослые, сложные книги. Говорила сложными предложениями. А теперь… ее речь деградирует. Как будто она забывает родной язык.

Раньше Стелла слушала наши разговоры, схватывая смысл каждого слова, даже если мы выражались иносказательно. Сейчас же, пока мы ее обсуждали, она стояла у игрушечной плиты и усердно натирала поверхность рукавом, полностью погруженная в это занятие. Мне вдруг захотелось проверить ее память. Помнит ли она название той медузы, которая умеет поворачивать время вспять и возвращаться в детство?

– Вы проверяли ее IQ? – спросил Уэсли.

– В этом не было необходимости. Уже в пять лет она употребляла выражения вроде «memento mori».

– Вам знакомо понятие асинхронного развития? – поинтересовался Уэсли. – Иногда одна часть мозга ребенка развивается с огромной скоростью, а другие просто не поспевают за ней. Так появляются дети, которые могут выдавать сложнейшие фразы, но еще не научились делиться игрушками. У вашей дочери, возможно, вербальные способности развивались с опережением, а теперь остальные участки мозга пытаются их догнать. Игры, общение – все это не менее важно, чем чтение книг.

– Но у нее не просто замедление развития. Часть, которая отвечает за речь, словно бы отключается потихоньку.

– Родительство – это путь, полный неожиданностей, – заметил Уэсли. – Дети ищут себя, меняются каждый день. У меня была клиентка, чья дочь год отказывалась ходить в школу. Она почти безвылазно сидела у себя в комнате и все время рисовала маслом мертвых рыб – невероятно реалистично, как на фотографиях. А теперь она вернулась к занятиям, готовится к сдаче продвинутых экзаменов по географии и информатике. Мать не может поверить своему счастью.

– Картины с рыбами – это не так уж и плохо, – сказала я.

Уэсли хмыкнул, пробежал глазами по своему списку вопросов и уточнил:

– А какие у вас отношения с вашей матерью?

При чем тут это? Я напряглась, но не хотела этого показывать. В итоге произнесла привычное, отточенное за годы:

– Мы были совершенно разными людьми.

– Она умерла?

– Около девяти месяцев назад.

Уэсли кивнул, слегка подавшись вперед, и мне подумалось, что этому его наверняка научили на курсах для психотерапевтов. «Наклонитесь вперед под углом в сорок пять градусов – так вы продемонстрируете сочувствие к пациенту».

– Это могло сказаться и на Стелле, – заметил он.

– Они тоже не были близки. Изменения в Стелле начались, когда она услышала про Бланку. Я уже говорила вам. Когда ей сказали про Бланку, а потом про ее отца.

Запах в комнате становился невыносимым. Хотелось попросить доктора открыть окно, но вместо этого я достала носовой платок и прикрыла нос и рот.

– Простите.

Шери как-то прислала мне ссылку на известное эссе о том, как принять ребенка с особенностями. В том тексте жизнь с такими детьми сравнивали с путешествием, и предлагалась следующая метафора: вообразите, что выехали в Италию, чтобы провести в ней отпуск, а потом вдруг оказалось, что привезут вас в Голландию. Если с этим смириться, есть шанс прекрасно провести отпуск. Вот только Стелла была не Голландией. Куда больше она напоминала дрейф на плоту посреди Атлантического океана. Я лихорадочно искала аргументы, которые точно убедили бы Уэсли, что Стелла меняется в худшую сторону.

– Она завела дневник и постоянно в нем что-то пишет. Как одержимая, – сказала я.

– И это вызывает у вас дискомфорт, – закончил за меня Уэсли.

– Конечно. Ведь дневники не ведут, когда все замечательно и жизнь прекрасна, не так ли? – Я украдкой взглянула на Стеллу и, убедившись, что она занята, понизила голос и добавила: – А еще она теперь пахнет… по-другому.

Уэсли удивился.

– В смысле?

Я не хотела рассказывать ему о ванили и жимолости и о самом сокровенном моменте в моей жизни. Но уточнила, что от Стеллы теперь пахнет чужим стиральным порошком и гомгушем, хотя порошок у нас всегда один и тот же, а гомгуша она не ела уже несколько дней.

– Я люблю гомгуш, – опять отозвалась Стелла. – Но мне его больше нельзя.

– Мы ведь вегетарианцы, помнишь? «Нельзя», – повторила я с легкой иронией и закатила глаза.

Уэсли даже не улыбнулся.

– Что такое «гомгуш»? Если я правильно произнес.

– Рагу из баранины, – объяснила я. – Обычно готовится на праздники.

– Интересно, – сказал Уэсли. – И как…

– Мы здесь не для того, чтобы о еде болтать, – перебила я его. – Мы говорим о Стелле.

– Я хотел бы услышать ее мнение. Стелла, ты не могла бы подойти к нам и присесть рядом?

Она медленно поднялась, пересекла комнату тяжелой походкой и опустилась на диван рядом с нами. Я хотела обратить внимание Уэсли на очевидное: восьмилетние дети так не двигаются. Так двигаются взрослые с лишним весом.

– Твоя мама сказала, что ты интересуешься птицами, – начал Уэсли. – «Небесная схватка», да?

– Схватка? – переспросила она встревоженно.

– «Небочатки», – поправила я. – Помнишь? Злодеи в небе, которые охотятся за нами.

На лице Уэсли дрогнул мускул, но врач промолчал. А Стелла лишь покачала головой, словно слышала об этом впервые.

– Я точно знаю, что ты помнишь, – сказала я. – Должна. Не может быть, чтобы ты забыла. «Небочатки», ну же!

Ее лицо оставалось пустым. За окном заревела бензопила. Ветви трещали, словно дерево жаловалось на боль.

– Я слышал, ты недавно потеряла няню, – сменил тему Уэсли. – Что ты по этому поводу чувствуешь?

– Я-то никуда не делась. Не умерла, – ответила Стелла с вызовом, сделав особый акцент на слове «не», и пожала плечами.

«Я-то никуда не делась. Я не умерла».

Как будто мы пытались убедить ее в обратном, а она никак не соглашалась.

Я осторожно сжала ее руку. Кожа была холодной, словно Стелла только что выбралась из ледяной реки. Я обернулась к Уэсли.

– Пожалуйста. Вы должны нам помочь.

– Примириться со смертью и переменами – это одно из самых сложных испытаний, которые выпадают на нашу долю. У многих на это уходит вся жизнь.

И что теперь с этим делать? Снова взревела пила, да так, что у меня голова заболела. Я наклонилась к Уэсли и прошептала:

– Вы должны нам помочь. Я отчаялась. Я готова ради нее на все. Бросилась бы под поезд, если бы это помогло.

Уэсли тяжело вздохнул.

– Стелла, ты не могла бы выйти? Там в приемной есть книги. Мы с твоей мамой тут еще немного поговорим.

Когда она вышла, он сказал:

– Шарлотта, я должен спросить. У вас не возникает мысли причинить вред себе или кому-то еще? Вы не думаете о самоубийстве?

Я замерла, уставившись на него.

– Вы о чем вообще?

– Иногда лучший способ помочь ребенку – это помочь себе. Полагаю, вам не помешала бы психотерапия.

– С меня довольно, – резко ответила я, поднимаясь.

Уэсли встал между мной и дверью.

– Я вам не понравился?

– Это некорректный вопрос, – отчеканила я. Хотя ответ был очевиден: да, не понравился.

Он прищурился.

– Возможно, вы поможете Стелле, – уточнил он.

– Если признаюсь, что вы мне не нравитесь?

– Именно! Расскажите почему.

Я почувствовала, как внутри растет раздражение. Пускаться в объяснения не было ни времени, ни желания. Это было так нелепо с его стороны – все равно что провести с едва знакомым человеком ночь, а наутро требовать разговора по душам о причинах вашего расставания. Но я знала: если промолчу, то выставлю себя неуравновешенной женщиной, которая ненавидит любого психотерапевта, намекающего, что проблема вовсе не в ее ребенке.

Я сделала глубокий вдох.

– Потому что вы выдаете банальности за озарения. Потому что вы делитесь секретами, которые клиенты вам доверили, – вряд ли они бы это одобрили. Но хуже всего – то, что вы, столкнувшись с нетипичным случаем, предпочитаете не разбираться, а перекладывать вину. На меня, на мою мать. – Я сделала паузу. – Или на ее мать.

Я замолчала, довольная тем, что собеседник не сразу пришел в себя.

А когда доктор наконец оправился, он кивнул и сказал:

– Вот это честный ответ.

Я встала и открыла дверь в приемную. Стелла сосредоточенно что-то выводила цветным карандашом.

– Стелла, нам пора.

Уэсли не смог мне помочь, но, пока я вела дочь вниз по лестнице, решение пришло само собой: ее дневник. Он хранил ее тайные мысли и страхи. Он мог объяснить, почему она так изменилась.

Вечером, пока Стелла сидела внизу и вышивала, я прокралась к ней в комнату. Да, я обещала Питу не читать дневник, но что важнее: данное слово или благополучие дочери? Дневник лежал на столе, словно нарочно оставленный на виду. Я открыла его наугад, где-то посередине, и почувствовала, как мир вокруг пошатнулся. Дневник выпал из моих рук.

Я услышала, как хлопнула входная дверь и Пит стал подниматься по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Я быстро вернула дневник на место, но выйти из комнаты не успела.

– Проверила, нет ли тут грязной посуды, – пояснила я как можно небрежнее, столкнувшись с мужем в дверях.

– Ничего не нашла? – уточнил Пит.

Я покачала головой, но он успел заглянуть мне за плечо: на полу у кровати стояли миска с остатками утренней каши и недопитый стакан сока.

Лицо Пита потемнело от гнева.

– Ты читала ее дневник? Так вот зачем ты сюда заходила?

Я опустила взгляд. Пит кипел от ярости.

– Мы же договорились. Не читать, даже если он будет лежать на виду. Она имеет право на защиту своего личного пространства.

– Даже от меня?

– Пойдем в спальню, чтобы Стелла не слышала. – Я последовала за ним. По пути Пит продолжил: – Я спросил ее, чем вы занимались сегодня днем, и она сказала, что ты водила ее к какому-то Уэсли. Предположу, что это Уэсли Бахман из моей подборки. Мы ведь решили, что терапия ей сейчас не нужна.

– Это ты так решил, – напомнила я. – Прости, что сделала это за твоей спиной. Я собиралась все тебе рассказать. – В подходящий момент. – Я думала, Уэсли подтвердит, что ей требуется помощь.

– И что же, подтвердил?

Мое молчание было красноречивее слов. Пит глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

– Я переживаю за тебя, Шарлотта. Ты зациклилась на Стелле. Может, тебе нужно отвлечься, переключиться? Пораскрашивай что-нибудь – у тебя это хорошо получается.

Он не хотел меня обидеть, но от этого его слова резанули еще больнее.

– А еще у меня хорошо получается быть матерью, – сказала я, чувствуя, как во мне поднимается волна обиды.

– Может, стоит позвонить моей маме? Она могла бы приехать и помочь, раз ты еще плохо себя чувствуешь.

– Я не хочу дома лишних людей.

Дайан – еще один критик моих методов воспитания. Она непременно заявит, что Стелла «замечательно выглядит», а затем, положив руку мне на плечо, предложит очередной сеанс дыхательных практик для раскрытия чакр.

Пит сжал руку в кулак, а потом разжал.

– С Ириной все было бы намного проще.

– Я тебе уже объясняла, почему с ней пришлось расстаться.

– Но ты даже не удосужилась спросить моего мнения! Ты всегда решаешь все сама.

– Потому что это я сижу со Стеллой дни напролет! Хочешь решать проблемы вдвоем – так давай и воспитывать ее вдвоем.

Пит взял меня за плечи.

– Тогда дай мне такую возможность. Завтра школа закрыта из-за тренинга для учителей. Я проведу с ней весь день. А ты сходи к Шери или еще куда-нибудь. К примеру, на йогу.

Я подумала, что напрасно рассказала Уэсли про изменившийся запах Стеллы. Для незнакомого человека это не аргумент. Но Пит… Пит был рядом с самого начала. Он знал Стеллу с той секунды, как она появилась на свет, и тоже вдыхал тот чудесный аромат – аромат карамели и жимолости.

– А ее запах? – спросила я. – Ты ведь заметил, что он изменился? Как ты это объяснишь?

Пит нервно пригладил бороду.

– Ее запах? – в его голосе звучало замешательство и что-то еще, похожее на страх. Но чего ему бояться? Это меня только раззадорило – я должна была убедить его в своей правоте. Но чем больше я старалась говорить спокойно и рассудительно, тем сильнее мне казалось, что я вот-вот впаду в истерику. Я сделала паузу, собираясь с мыслями.

– Послушай, я понимаю, что у тебя не такое острое обоняние, но это же так очевидно! Я даже сейчас этот запах улавливаю. – Пахло бараниной, хлоркой и чем-то приторным и неприятным. – Неужели ты не чувствуешь?

Пит с сомнением втянул воздух носом, а я продолжила:

– Помнишь, как она пахла в первую ночь? Волшебный аромат. Я лежала без сна и все не могла им насытиться.

– Ну да, припоминаю, – признался он с явным смущением. – Вот только я всегда думал, что так пахнут… э-э-э… родовые пути. Может, этот запах показался тебе приятным из-за гормонов.

Я уставилась на него, не веря собственным ушам. Пит ничего не понял. Ничего. Для него это была просто физиология. А для меня тот момент был самой квинтэссенцией любви, ее обжигающим, сияющим ядром. Смыслом жизни. А не просто игрой окситоцина, не банальной химией. Я всегда думала, что мы любим Стеллу одинаково сильно, но теперь видела: его любовь блекла рядом с моей.

Пит остался работать допоздна, и я легла спать одна. Закрыв глаза, я вновь увидела ее почерк. Убористый, аккуратный, словно бы принадлежавший человеку, которого каждую секунду могут наказать за неровную линию. Вот только слова, которые я увидела в ее дневнике, были мне совершенно незнакомы. Она даже не пыталась прятать его, потому что писала на языке, известном только ей. Она использовала шифр.