•
Сцену знакомства и обмена любезностями я пропустила. Когда я оказалась внутри шкафа и принялась наблюдать, незнакомец уже уютно устроился в черном кожаном кресле напротив стола Макса, а верный Балисто дремал у его ног. Мужчины вели серьезный разговор, но я не слышала ни слова, поэтому осторожно потянула на себя одну из полок – спрятанный механизм открыл узкую щель между стеной и витражной панелью, выходящей в кабинет. Теперь я могла слышать беседу. Гость активно жестикулировал, словно рисуя в воздухе невидимые геометрические фигуры.
Раздался стук в дверь, и в кабинет вошла Пальмира, наша экономка и по совместительству домашний диктатор. Она катила перед собой сервировочную тележку с двумя стаканами и высоким хрустальным кувшином с ее фирменным ежевичным лимонадом. Разливая темно-рубиновую жидкость, она обрушила на незнакомца лавину вопросов по-испански. Макс сидел за своим массивным столом, не вмешиваясь, и терпеливо ждал, пока Пальмира закончит и уйдет.
Больше всего Макс походил на редактора газеты из пятидесятых годов: высокий и жилистый, в безупречно выглаженной рубашке с небрежно повязанным галстуком. Всегда в жилете и никогда – в пиджаке. Рукава рубашки вечно закатаны. Вытянутое лицо с выразительными карими глазами, изогнутыми бровями и бифокальными очками, которые постоянно съезжали с носа. Волосы аккуратно подстрижены и зачесаны набок.
Сидя за рабочим столом, он мог править миром. Стол был завален папками, блокнотами, распечатками, газетными статьями, зарубежными журналами, карточками с заметками, видеокассетами и грудой тонких синих маркеров. Слева высилась старая пишущая машинка – небесно-голубая «Смит Корона Гэлакси 12» в черном чемоданчике. На ней лежала стопка свежих газет – как местных, так и иностранных.
Два беспроводных телефона изогнутой формы – черный и серый – стояли на зарядных базах на другой стороне стола. В кабинете не было ни компьютеров, ни фотографий, ни ламп, ни картин на стенах. Только карикатурный портрет Макса, нарисованный уличным художником в Лиссабоне.
Как бы мне ни было любопытно, кто наведался к Максу, я постаралась отстраниться от разговора. Этому я научилась давно – не прислушиваться к беседам отца с другими людьми. Хотя, надо признать, слова все равно проникали в уши, как незваные гости, и оседали в памяти. Я шутила, что у меня в голове, похоже, встроен диктофон.
Посетитель поднялся с кресла, снял бронежилет и достал из-за спины пистолет. Он обернулся, чтобы положить вещи на соседнее кресло, и на его желтой футболке я увидела сиреневую надпись «Лос-Анджелес Лейкерс» – название баскетбольной команды. Мужчина снова сел, скрестил ноги, но теперь молчал и просто потягивал лимонад, внимательно слушая монолог хозяина.
Всей речи Макса я не расслышала: его витиеватую тираду заглушал шум, который издавали полицейские за стенами кабинета. Лишь отдельные фразы пробивались сквозь гул, и одна из них привлекла мое внимание:
– Хочешь кого-то найти – ищи деньги. Деньги всегда выведут на след.
Вскоре голоса в холле зазвучали так громко, что я поняла: полицейские, видимо, закончили обыск и уже уходят. Я собиралась выбраться из укрытия, но вдруг услышала еще одну фразу Макса, которая меня озадачила:
– Страх и жадность – запомни эти два слова. Именно они управляют миром.
Макс любил делиться перлами своей мудрости, но никогда не раздавал чужакам ценных советов при первой встрече.
Я выскользнула из шкафа и вернулась в холл, который был заставлен коробками. В них сложили все, что полиция нашла из бумаг, – словно в этом и заключалась цель обыска и его обоснование. Я увидела модные глянцевые журналы, детские книги, всевозможные счета и квитанции, конверты, личные документы, медицинские заключения, календари, выписки по кредитным картам, даже инструкции к бытовой технике, блокноты с кулинарными рецептами и списки покупок для кухни. Они забрали раскраски моего сына и листы, на которых он рисовал планеты, ракеты и космонавтов. Упаковали мои фотоальбомы и блокноты с эскизами Mãe.
Они даже взяли мой школьный табель, который на самом деле был моим старым личным дневником. Его обложку я обклеила фотографиями поп-звезд и актеров – так в те времена делали все подростки. Большинство снимков с тех пор потускнели, хотя лица Джорджа Майкла, Саймона Ле Бона и Мэтта Диллона по-прежнему смотрелись неплохо. Этот дневник был моим тайным святилищем. Я записывала в него все, что приходило в голову: плохие стихи, путаные мысли, бездумные решения, диеты, планы тренировок, советы по макияжу, важные даты… Кое-где пестрели таблицы спряжения немецких глаголов и повсюду – бесчисленные телефонные номера: магазинов, отелей, даже крупных авиакомпаний с офисами в центре города. Их сотрудники были для нас незаменимы: они занимались организацией наших поездок. Некоторые страницы походили на путеводители по городу – с билетами в театр или музей, приклеенными поверх текста или рисунков… Я записывала цитаты из романов и пьес, пословицы… Старательно заносила в дневник все понравившиеся мне умные фразы, придуманные кем-то другим. «Не тыкай ягуара короткой палкой», – гласила пословица из Бразилии…
«Хорошая литература может родиться лишь из того, что не является литературой», – сказал Итало Кальвино. Еще я много цитировала Марселя Пруста: «Никогда не следует упускать возможность процитировать чужие мысли, которые почему-то всегда кажутся более интересными и значимыми, чем те, что приходят в голову нам самим». Однако больше всего высказываний в дневнике принадлежало Александру Дюма: «Жизнь – это буря, мой юный друг. В одно мгновение ты наслаждаешься солнечным светом, а в следующее – разбиваешься о скалы»[2].
Больше всего я ценила бесконечные диалоги из фильмов. Стоило услышать реплику или разговор, которые мне нравились, как я сразу их записывала, а потом редактировала, создавая свою версию текста. Главное достоинство бумаги и ручки заключалось в том, что написанное нельзя было стереть. Все оставалось на странице, и даже если я передумывала и вычеркивала слово, оно никуда не исчезало – просто становилось невидимым.
Неприятно было видеть, как полиция забирает дневник, но что тут поделаешь.
Я вышла на улицу за балетками. Полицейские начали выносить коробки из холла и грузить в фургоны. Библиотеку они так и не обыскали. Наверное, даже мысль о необходимости перерыть столько книг вызывала у них усталость. Еще одной комнатой, куда им не позволили войти, был кабинет Макса.
Вскоре полицейские поняли, что не смогут уехать, пока кто-нибудь не уберет «мерседес», изрядно нашумевший при появлении. Но идти на поиски владельца никто не захотел. Поскольку другого выхода не было, рядовым полицейским велели пройти вниз по аллее и ждать у ворот, а начальство отправилось на кухню за угощением. Жизнь в доме вращалась вокруг кухни – наша экономка называла ее la cocina. Пальмира была не просто выдающимся кулинаром, она управляла хозяйством по-военному, вынуждая нас безоговорочно подчиняться своим приказам. Нельзя было не признать: свою работу полицейские выполнили на совесть и не нашли ни одного доказательства против Макса. Самое меньшее, что мы могли для них сделать в знак благодарности, – это как следует накормить.
Я уже поднималась наверх в свою комнату, но, услышав цокот когтей Балисто, поняла, что гость Макса уходит, и поэтому поспешила к входной двери. Перед домом он попросил у полицейского зажигалку, а потом оглянулся, словно кого-то искал. Увидев меня, он подмигнул и помахал на прощание. Я махнула в ответ. Он направился к своей машине, по пути бросив взгляд на две коробки, которые еще не успели погрузить в фургон. Не колеблясь ни секунды и не заботясь о том, следит ли за ним кто-нибудь, он нагнулся, вынул из коробки какой-то предмет, спрятал под куртку и через пару минут уехал.
Тем же вечером, когда все посторонние удалились и домашние наконец смогли перевести дух, мы с Балисто спустились на кухню перекусить перед сном. На обеденном столе лежали свежие малина и черника, на кухонной столешнице – жареный миндаль, в духовке – кукурузные лепешки, в холодильнике – огромные сладкие вишни… Пальмира потягивала терпкую вишневую настойку и тасовала карты Таро. В нашем доме она первой вставала и последней ложилась спать.