Вернувшись в свою холодную, пустую квартиру после тепла, шума и гомона, царивших в доме Беатрисы, я чувствую себя собакой, которую изгнали из натопленного жилища в садовую конуру.

Тишина угнетающе действует на меня, напоминая, что я живу одна – что рядом нет Нии, хлопочущей на кухне и постоянно заваривающей и разливающей по кру́жкам чай, или Люси, уютно устроившейся на диване за своим ноутбуком. Несмотря на то что они никогда не жили со мной здесь, в этой квартире, я все равно не могу привыкнуть к тому, что их нет, все равно ожидаю увидеть их призраки в каждом углу. Это одна из причин, по которым я покинула Лондон.

Я включаю лампу, а когда пересекаю гостиную, чтобы задернуть шторы, замечаю что-то – кого-то – на улице внизу. Мое сердце начинает учащенно биться. Мужчина стоит у ворот, и я едва могу различить его силуэт на фоне непроглядной ночи. Воротник поднят, сигарета уныло свисает с нижней губы; лицо видно смутно, словно тень или карандашный рисунок со стертыми ластиком чертами, но форма головы и долговязая фигура хорошо знакомы мне, и я сразу же понимаю: это Люк. Это Люк, он нашел меня. Я нащупываю свой мобильный, который лежит в кармане куртки – я ее так и не успела снять, – и дрожащими пальцами спешно набираю номер родителей. Затем он поднимает взгляд на мое окно, его глаза на мгновение встречаются с моими, и я замираю. Не выпуская из рук мобильник, я смотрю, как он бросает сигарету на бордюр и бежит по садовой дорожке, чтобы позвонить в квартиру, расположенную этажом ниже. Это не Люк, конечно же, не Люк. Ния никогда бы не нарушила данное мне обещание. Но это неприятное напоминание о том, что я не единственная, кто не может простить себя за то, что произошло в тот вечер Хэллоуина более восемнадцати месяцев назад.

Я мечусь по квартире, поспешно задергивая шторы и включая свет. Когда сердце замедляет свой бег, а дыхание приходит в норму, я устраиваюсь на диване с чашкой кофе и звоню маме. Мне нужно услышать ее голос, чтобы успокоиться после пережитого испуга.

Она отвечает хрипло, как будто я разбудила ее, и я понимаю, что уже за полночь.

– Аби? Ты в порядке?

Я представляю, как она сидит в постели в своей фланелевой пижаме, с бешено стучащим сердцем, ожидая услышать в трубке мои рыдания, поэтому сразу же заверяю, что все в порядке. А потом, не успев подумать, рассказываю ей о Беатрисе. И мысленно даю себе пощечину, когда слышу в мамином голосе беспокойство.

– Это ведь не то же самое, что было в прошлый раз, правда, милая?

– Конечно, не то, – заверяю я, мои щеки пылают при мысли об Алисии.

Мама колеблется, и я понимаю, что она хочет сказать гораздо больше, но у нее есть твердое убеждение: нужно думать, прежде чем говорить. И она просто отвечает мне – мол, как здорово, что я нашла подругу, что я начинаю обживаться в Бате. Затем, как обычно, напоминает мне, что я должна продолжать сеансы у Дженис, что я не должна забывать о приеме антидепрессантов, что я должна сделать все возможное, чтобы не оказаться там снова – она понижает голос, когда произносит последнюю фразу: а вдруг соседи услышат сквозь стены, что ее дочь побывала в психиатрической клинике!

По завершении разговора я продолжаю сидеть, положив телефон на колени. Когда я думаю о сегодняшнем вечере, о Беатрисе, это вызывает у меня небывало острые эмоции – впервые за долгое время. Танцы в ее гостиной после того, как все потенциальные «клиенты» разошлись по домам, ее крутые, артистичные подруги, выпитое вино, от которого мы стали легкомысленными и глупыми и находили всё невероятно смешным, а потом, когда свет погас и мы все уселись на бархатный диван, я оказалась между Беатрисой и Беном, и наши колени соприкасались; впервые за много лет я поверила, что принадлежу себе и только себе.

Я дотрагиваюсь до ожерелья, висящего у меня на шее, – ожерелья, которое Беатриса сделала своими руками. Ведь она та, кто мне нужен, верно? Даже наши имена сливаются друг с другом – Аби и Би – Аби-и. Неужели она тоже ощущает? Эту связь, эту уверенность в том, что нам суждено было встретиться?

Затем мою душу поглощает тьма, гася мою радость. Я не заслуживаю счастья. Вина – бессмысленное чувство, Дженис постоянно твердит мне об этом, но сегодня вечером я тону в этом чувстве. «Тебя признали невиновной, Аби». Я почти слышу мягкий голос Люси, ее дыхание у моего уха, как будто она устроилась на диване рядом со мной, а затем, к моему удивлению, ей отвечает мой собственный, более низкий голос, возникший ниоткуда, он эхом отражается от стен моей крошечной квартиры и пугает меня:

– Мне так жаль, Люс. Мне так жаль! Пожалуйста, прости меня.

Проходит два дня, а от Беатрисы нет известий. Два дня я безвылазно торчу в своей квартире, дождь барабанит по мансардным окнам в крыше, и мне уже кажется, что солнечная, жаркая суббота мне пригрезилась. Мама звонит и приглашает меня к себе, но я отказываюсь под предлогом срочной работы, хотя на самом деле мысль о том, чтобы провести выходные с родителями, но без Люси, снова наполняет мою душу такой тоской, что я почти тону в ней. Наша семья похожа на стол с отпиленной ножкой: дефектный, навсегда сломанный.

Я знаю, что мне вредно оставаться одной слишком надолго: чем дольше длится одиночество, тем сильнее одолевают меня навязчивые мысли о Люси, воспоминания о ее последнем вечере, паника, страх. Этот страх снова и снова приходит ко мне в те моменты, когда я меньше всего этого ожидаю: когда я лежу в постели на грани сна или когда просматриваю страницу Люси в соцсети, перечитывая соболезнования от ее трехсот с лишним подписчиков. Я внезапно начинаю ощущать запах мокрой травы, смешанный с вонью от выхлопных газов, вижу кровь, запекшуюся на голове Люси, ее прекрасное, но жутко неподвижное лицо, когда Люк держит ее в объятиях, слышу, как Каллум отчаянно кричит в мобильный телефон, вызывая скорую помощь, чувствую успокаивающее прикосновение руки Нии к моему плечу, когда я, скорчившись, прижимаюсь к дереву – кора шершавая, на губах металлический привкус крови, в горле желчь, и Ния снова и снова шепчет, что с Люси все будет хорошо, тщетно пытаясь успокоить меня или себя. И дождь, непрекращающийся дождь, который льет точно из ведра, так что наша одежда прилипает к телу; он льет, как наши слезы.

Чтобы отогнать эти неумолимые, разрушающие душу мысли, я пытаюсь вспомнить мягкий шотландский акцент Беатрисы, ее манеру говорить – торопливо, взволнованно, – ее тепло, ее юмор. Я до сих пор не уверена, знает ли она о том, что я сделала, – быстрый поиск в «Гугле» выявил бы все. Может, поэтому она и не выходит на связь? Кто захочет дружить с человеком, убившим собственную сестру-близняшку?

У меня есть нечто общее с Беатрисой – даже больше общего, чем мне казалось. Она не только близнец, но и знает, что такое потерять близкого человека, – она меня понимает. Теперь, когда я нашла ее, я знаю, что не смогу ее отпустить.

Дождь все еще идет, когда я появляюсь у ее дверей с зонтиком и охапкой крупных белых маргариток. Я нажимаю на звонок и жду, в испуге соскакивая с каменной ступеньки, когда сверху, прямо перед моим лицом, падает коричневый паук с желтыми пятнами, а затем спешно начинает карабкаться обратно по своей серебристой нити к фрамуге наверху.

Ответа нет, и я жду еще несколько секунд, прежде чем сделать шаг вперед и снова нажать на кнопку звонка. Когда никто не подходит к двери, я перегибаюсь через железные перила и заглядываю в окно первого этажа, где, кроме мольберта и пары книжных полок, заставленных томами нестандартного размера в глянцевых твердых переплетах, ничего нет. Я уже собираюсь разочарованно уйти, когда мой взгляд улавливает какое-то движение в окне подвального помещения – насколько я помню, это кухня. Размытое пятно, чьи-то волосы и одежда в движении, но мне становится не по себе, и знакомая паранойя пробирает меня до костей, заставляя мои подмышки вспотеть. С уверенностью, которой не испытывала еще утром, я понимаю, что меня не хотят видеть. Неужели я выставляю себя на посмешище, как это уже было однажды с Алисией? В памяти, вызывая тошноту, всплывают чувства, которые, как мне казалось, давно похоронены: я испытывала их до того, как меня прогнали, испытывала их, когда думала, будто Алисия – моя родственная душа. Неужели я так же ошиблась с Беатрисой, как и с ней?

До смерти Люси я была веселой, трудолюбивой, популярной в кругу друзей. А теперь – вы только посмотрите на меня! Я превратилась в нежелательную персону, которую другие стараются избегать, от которой прячутся. Слезы унижения застилают глаза, затуманивают зрение, и я, спотыкаясь, возвращаюсь по выложенной плиткой дорожке к автобусной остановке, маргаритки поникают в моих руках.

Ветер почти заглушает раздающийся за спиной голос, но я различаю, что кто-то зовет меня по имени. Я поворачиваюсь и вижу ее: она стоит в дверях, босая, с ногтями, покрытыми черным лаком, в толстом кардигане, накинутом поверх синего в горошек винтажного платья для чаепития, и неистово машет мне рукой, улыбаясь. Облегчение охватывает меня, и когда я рысцой направляюсь к ней, все застарелые сомнения уползают обратно в глубины моего сознания, где им и место.

– Извини, – говорит она, когда я приближаюсь, – я разговаривала по телефону с клиентом… Ох, как приятно это говорить! У меня действительно есть клиент! Я не собиралась открывать дверь, пока не увидела, что это ты. Заходи, заходи! – Она произносит все это в своей обычной торопливой, взволнованной манере, и я не могу перестать улыбаться.

Я переступаю порог и оказываюсь в прихожей, вдыхаю уже знакомый запах пармской фиалки, который я так люблю, и протягиваю Беатрисе помятые маргаритки. На мгновение черты ее лица меняются, становятся острее, так, что она даже кажется старше.

– Это мне? – Она хмурится.

Когда я смущенно киваю, объясняя, что это в благодарность за ожерелье, она берет у меня букет и застенчиво улыбается, ее лицо снова смягчается.

– Спасибо, Аби. Но ты не должна была этого делать. Я действительно хотела подарить тебе ожерелье. Ты оказала мне огромную услугу. Хочешь выпить чашечку чая?

Я отвечаю, что с удовольствием. Поставив мокрый зонт сушиться на коврик у двери, я снимаю кроссовки, радуясь, что сегодня утром не забыла надеть подходящие носки, и следую за Беатрисой через прихожую, чувствуя под ногами теплый камень, – конечно, у нее полы с подогревом, – а потом спускаюсь по лестнице в подвальную кухню.

– Мне нравится ваш дом, – сообщаю я, в очередной раз восхищаясь высокими потолками и замысловатой отделкой, полами из батского камня и стенами, покрашенными краской марки Farrow and Ball [4]. Учитывая, что в доме живет много молодежи, он на удивление опрятно выглядит.

К этому моменту мы уже входим в кухню, и я, отряхнув мокрую куртку, вешаю ее на спинку стула сушиться, а затем сажусь за деревянный стол; у меня такое ощущение, словно я вернулась домой. На антикварном кресле в углу спит, свернувшись калачиком, пушистый рыжий кот с приплюснутой мордочкой. Беатриса прослеживает мой взгляд и сообщает, что этот кот, перс по кличке Себби, принадлежит ей. Люси тоже любила кошек.

– Он уже старенький, – с нежностью говорит Беатриса. – В основном предпочитает дремать.

В доме тише, чем в субботу, слышен только стук дождя по водостоку, и я надеюсь, что мы здесь только вдвоем. Я не заметила у дома маленький белый «Фиат» с красной и зеленой полосами. В тот вечер Бен сказал мне, что это его машина, и я, помнится, пошутила – мол, зачем высокому мужчине ездить на такой маленькой машинке?

Я наблюдаю, как Беатриса деловито откручивает краны над глубокой белфастской раковиной, чтобы наполнить вазу, а затем ставит в нее цветы.

– Они прекрасны, спасибо, Аби, – произносит она, равномерно распределяя стебли. Я замечаю, что некоторые маргаритки склонились над краем вазы. – Очень мило с твоей стороны похвалить этот дом. Я считаю его особенным, но, возможно, это из-за людей, которые живут в нем вместе со мной.

Она поворачивается ко мне и одаряет одной из своих удивительных улыбок, и у меня в горле встает ком, когда я вспоминаю о своей пустой квартире.

– Это огромный дом, – замечаю я. Как художница и айтишник могут позволить себе такое роскошное жилье?

– Да. Слишком большой для нас с Беном. Поэтому хорошо, что остальные тоже живут здесь, хотя Джоди собирается съехать.

Эмоция, которую я не могу определить, мимолетно пробегает по ее лицу, как луч прожектора. Я тереблю ожерелье на шее, ожидая продолжения. У Беатрисы такой вид, будто она собирается сказать что-то еще, но потом, похоже, передумывает.

– Давай я поставлю чайник, – говорит она вместо этого. – Сегодня такой ненастный день, а в выходной было так солнечно! Честное слово, эта погода меня доконает!

– Бен на работе? – спрашиваю я. Ее стройная спина слегка напрягается при упоминании его имени. Я наблюдаю за тем, как она наливает кипяток в две чашки, прижимая ложкой чайные пакетики к краю, светлые волосы падают ей на лицо, и мне хочется подойти к ней, убрать шелковистые пряди за ухо, чтобы они больше не лезли ей в глаза.

– Да. Он работает по контракту. – В голосе ее звучит фальшивое веселье, и мне приходит в голову, что они, возможно, поссорились. – Я не совсем понимаю, чем он занимается, но знаю, что это связано с компьютерами. – Она смеется, протягивая мне чашку с чаем, выдвигает стул напротив меня и садится. – А что насчет тебя, Аби? В субботу ты сказала, что ты журналистка, так?

Даже сидя, Беатриса полна кипучей энергии: она покачивает ступнями под столом, вертит в руках чашку из белого костяного фарфора, постукивает по ней изящными пальцами. Потом берет яблоко из вазы с фруктами, стоящей посреди стола, и жестом приглашает меня сделать то же самое. Я бормочу слова благодарности и выбираю темно-красную сочную сливу, но, когда откусываю, она оказывается твердой и кислой.

– Когда-то я занималась редакционной работой в одной из национальных газет в Лондоне, – говорю я сквозь мякоть сливы, которую мне с трудом удается проглотить. – Это было до того, как я получила работу своей мечты в глянцевом журнале. Но вдобавок я освещала новости. Работала в пресс-агентстве и проводила много времени, болтаясь по домам знаменитостей и общественных деятелей. Мы называем это «несогласованными интервью», хотя некоторые могут назвать это преследованием.

Я смеюсь, чтобы показать, что шучу, но Беатриса безмятежно улыбается, и мне становится интересно, о чем она думает. Она откусывает от яблока и медленно, задумчиво жует.

– Однако сейчас я работаю фрилансером, и дела идут немного туговато, – поспешно добавляю я, желая, чтобы она забыла комментарий насчет преследования.

– Сложности с деньгами? – Она смотрит на меня с беспокойством, и мои щеки вспыхивают. Судя по прекрасной дорогой одежде и красивому дому, деньги для Беатрисы не проблема. Я не хочу, чтобы она думала, будто я хочу стать ее подругой именно по этой причине.

– Нет, – лгу я. – Мои родители сказали, что помогут мне, если понадобится. И я всегда могу переехать жить к ним, если не смогу больше платить за квартиру.

– У меня есть отличная идея, – почти выкрикивает она, ее глаза сияют, а щеки розовеют. – Почему бы тебе не переехать сюда?

– Сюда? – Я так потрясена, что с трудом выговариваю это короткое слово и чуть не давлюсь кусочком твердой сливы. Конечно, больше всего на свете я хотела бы переехать к ней, быть с ней все время!

– Просто превосходно! – восклицает она, вскакивая и от восторга роняя яблоко.

Я смотрю, как оно катится по столу и падает с края на кафельный пол. Беатриса не обращает на это внимания и смотрит на меня, а в ее взгляде появляется напряженность, которой я раньше не замечала.

– Я так расстроилась, когда Джоди сказала, что хочет съехать. Но это судьба, это как будто нарочно подстроено для того, чтобы ты могла переехать к нам. Я должна была подумать об этом раньше. Вот черт! – Она шлепает себя по лбу ладонью и корчит глупую рожицу, заставляя меня захихикать.

Ее энтузиазм заразителен, и от одной мысли о том, что можно переехать в этот потрясающий дом, снова жить вместе с людьми, а не ютиться в пустой квартире, мне хочется радостно скакать по кухне.

– Может, прямо сейчас пойдешь и посмотришь комнату? Думаю, Джоди уже ушла. О, это будет так замечательно, если ты переедешь к нам!

– Но… – Все происходит слишком быстро, и мое сердце начинает бешено колотиться. Я не уверена, смогу ли я это сделать, смогу ли я снова начать жить нормальной жизнью, а не отшельничать, как сейчас.

– Никаких но, Аби! В субботу все было так чудесно. Я ужасно нервничала из-за показа, но благодаря тебе все прошло как надо. Ты непременно понравишься другим девочкам. Пэм необыкновенно жизнерадостная и ужасная хохотушка, а Кэсс – просто прелесть… Пойдем. – Она протягивает руку и улыбается. Ее глаза широко распахнуты от волнения, и от этого она выглядит еще красивее. Я думаю о том, как здорово было бы жить у Беатрисы и больше не быть одной; это было бы все равно что снова обрести сестру, и я не могу сдержать улыбку, расплывающуюся по моему лицу.

– Ты права, – говорю я, беря ее за протянутую руку и позволяя ей аккуратно увлечь меня за собой. – Это будет замечательно.

И я выхожу за ней из кухни, оставив кислую сливу на столе.

Босые ноги Беатрисы шлепают по каменным ступеням, когда мы поднимаемся по винтовой лестнице, я прикасаюсь к одному из цветных плафончиков-маргариток в гирлянде, обвившей перила, и предвкушаю, что скоро этот прекрасный дом может стать моим пристанищем. На меня снова обрушивается пьянящий аромат пармских фиалок, и я понимаю, что он исходит от Беатрисы. Должно быть, это аромат ее духов или порошка, которым она стирает одежду. Так или иначе, он упоителен.

Когда мы поднимаемся на второй этаж, я не могу удержаться от того, чтобы заглянуть в дверь огромной гостиной, которая тянется через весь дом. Я вспоминаю субботу: бархатные мягкие диваны, артефакты, собранные Беатрисой во время ее путешествий в такие места, как Индия, Бирма и Вьетнам, стеклянные двери, выходящие на большую террасу с видом на сад. Я помню, какое чувство восторга я испытывала, устроившись между Беном и Беатрисой на одном из этих диванов, и мы сидели с бокалами вина в руках, болтая так, словно знали друг друга много лет.

Беатриса останавливается на полпути к следующему лестничному пролету и поворачивается в мою сторону, вопросительно приподняв тонкую бровь.

– Я просто любопытствую, – признаю́сь я, и она продолжает подниматься по лестнице. Я ускоряю шаг, чтобы нагнать ее. – И вспоминаю субботний вечер.

Она смеется своим очаровательным звонким смехом.

– Это был замечательный вечер – и таких будет еще много, если ты переедешь к нам. Комната Джоди находится здесь, рядом с моей. А комната Бена – напротив, рядом с ванной. Дальше, наверху, у нас есть еще две спальни – чердачные комнаты, которые занимают Кэсс и Пэм. У них, к счастью, своя ванная, потому что обычно кто-нибудь из них уединяется там, крася волосы. Полагаю, ты все это не забыла, ведь «открытая студия» была совсем недавно.

Я киваю, не желая, чтобы она догадалась, насколько досконально я запомнила план ее дома; тогда она действительно сочтет меня сталкершей. Мы доходим до лестничной площадки и останавливаемся у одной из выходящих на нее дверей. Она выкрашена в белый цвет и снабжена массивной латунной ручкой. Замка́ нет. Беатриса осторожно стучит по филенке [5] двери костяшками пальцев. Не получив ответа, она толкает дверь, и та открывается с протяжным скрипом.

Комната настолько не соответствует остальному дому, что у меня возникает ощущение, будто я телепортировалась в студенческую общагу. Здесь царит запах нестираного постельного белья и грязной одежды, смешанный с чем-то едким, химическим. Я слегка вздрагиваю. Джоди лежит на односпальной кровати, которая придвинута к стене, чтобы освободить место еще для двух уродливых скульптур. На голове у нее огромные наушники, глаза закрыты, и она тихонько подпевает словам песни, которую слушает. Я не могу разобрать текст, но он звучит заунывно и протяжно. Я окидываю взглядом большую комнату со стенами цвета индиго, по которым развешаны многочисленные плакаты готических групп начала 1980-х годов, с высокими потолками и мраморным камином; я пытаюсь представить себе, что это моя спальня. Два створчатых окна высотой почти во всю стену выходят на улицу, на одинаковые пятиэтажные дома напротив. Серебристая береза в палисаднике то склоняется, то распрямляется под ветром, ее листья отбрасывают пляшущие тени на затертый ковер.

Джоди распахивает глаза и стягивает наушники с головы.

– Прости, Джоди, я стучала, – говорит Беатриса, однако выражение ее лица нельзя назвать виноватым.

Джоди садится и спускает ноги с края кровати, угрюмо глядя на нас. На ней огромная черная футболка с изображением Роберта Смита [6], и в ней она выглядит лет на двенадцать. Ноги у нее бледные, а икры украшены таким количеством родинок, что напоминают детскую раскраску «соедини точки».

– Ты помнишь Аби? – спрашивает Беатриса.

Джоди мрачно кивает, когда я здороваюсь, ее ярко-голубые глаза смотрят на меня так пристально, словно она может читать мои мысли – словно знает обо мне все. Сердце мое замирает, и я мысленно повторяю слова Дженис, мантру, которой она научила меня, чтобы успокаиваться, когда я чувствую приближение приступа паники.

Джоди поворачивается к Беатрисе, ее детское личико недовольно нахмурено.

– Я только вчера сказала тебе, что съезжаю, а ты уже нашла претендента на мою комнату. – Она встает и натягивает серые облегающие джинсы, которые лежат свернутыми у ножки ее кровати.

– Это не было запланировано заранее, Джоди. Это пришло мне в голову всего несколько минут назад, когда я болтала с Аби внизу, – небрежно сообщает Беатриса, подходя к одной из скульптур-горгулий. Я, конечно, не очень разбираюсь в искусстве, но любой может понять, что эти скульптуры уродливы.

– Она художница? – спрашивает Джоди, как будто меня вообще нет в комнате. Когда Беатриса качает головой, Джоди хмурится еще сильнее. – Я думала, ты разрешаешь здесь жить только художникам.

Я чувствую враждебность, которая буквально сочится сквозь кожу Джоди. Я неловко стою у двери, чувствуя себя незваной гостьей. Беатриса открывает рот, чтобы ответить, но Джоди прерывает ее, пожав плечами:

– Неважно. Это не мое дело. Разбирайтесь сами.

Когда она направляется ко мне, я инстинктивно делаю вдох, но вместо того, чтобы пройти мимо меня и выйти за дверь, она останавливается на таком расстоянии, что ее лицо оказывается в нескольких дюймах от моего.

– Почему-то она отчаянно хочет, чтобы ты поселилась здесь, – говорит она тихим голосом.

Я бросаю взгляд на Беатрису, которая стоит на другом конце комнаты и рассматривает скульптуру, проводя руками по ее клювообразному носу и – к моему большому удивлению – издавая одобрительные возгласы. Мой взгляд возвращается к Джоди, и та холодно продолжает:

– На твоем месте я бы поостереглась.

И затем она уходит, оставляя меня с недоумением смотреть ей вслед.