Красный и вызывающе блестящий «Мини Купер» припаркован прямо напротив того места, где я схожу на берег с парома, а невысокий азиат с красивым, почти женственным лицом направляет меня к нему, не замечая моей неуверенности и страха.

– Вам раньше приходилось водить «Мини», мисс Кавендиш? – осведомляется он, прижимая к груди планшетку. Несмотря на его миниатюрный рост, мне приходится бежать рысцой, чтобы не отстать от него. Я качаю головой, чувствуя, что мне становится трудно глотать. Когда мы подходим к машине, он шариковой ручкой отмечает ее текущее состояние на схематическом изображении автомобиля, прикрепленном к планшетке, и я надеюсь, что завтра, когда я буду возвращать «Мини», на нем по-прежнему не будет ни царапины. Азиат открывает дверцу машины и наклоняется внутрь, чтобы продемонстрировать, как завести двигатель, где находятся рычаги управления и индикаторы и как пользоваться встроенной спутниковой навигацией. Затем опускает ключ-брелок в мою дрожащую ладонь и оставляет меня в одиночестве. Я стою столбом, не зная, хватит ли у меня смелости сесть за руль по прошествии всех этих месяцев.

В Лондоне было легко не водить машину, ведь станция метро находилась в нескольких минутах ходьбы от нашего дома. Даже в Бате, когда мне нужно съездить в город или навестить родителей, я могу сесть на автобус. «Машина – это пустая трата денег», – говорю я маме и папе, когда они выражают беспокойство по поводу того, что я вообще не сажусь за руль после той аварии. Моя «Ауди» была списана в утиль, но страховая компания выплатила мне пару тысяч, и все настаивали на том, что мне нужно купить новый автомобиль, так сказать, «снова сесть в седло». Но потом я встретила Алисию, затем последовала попытка самоубийства, срыв. И когда я достаточно оправилась, чтобы покинуть психиатрическую больницу и остаться жить с родителями, машина стала не нужна. Во всяком случае, я так себе говорила. Но на самом деле мне просто страшно. В последний раз, когда сидела за рулем, я убила свою сестру-близнеца. А что, если я подвергну опасности жизнь кого-то еще?

Сглотнув желчь, поднимающуюся в горле, я проскальзываю на водительское сиденье и осторожно трогаю руль. Я вряд ли смогу причинить сильный вред, если буду ехать на «Мини», верно? Молодая мама с коляской переходит дорогу перед тем местом, где стоит мой автомобиль, и я содрогаюсь, представляя, как врезаюсь в нее, как капот машины подбрасывает коляску высоко в воздух, как кричит ребенок… Я борюсь с позывами к тошноте. «Не знаю, смогу ли я это сделать».

Я жду, пока молодая женщина благополучно выкатит коляску на тротуар, и только потом набираюсь смелости, чтобы вставить ключ-брелок в прорезь на приборной панели и робко нажать на кнопку зажигания. Некоторое время я сижу в машине, пока та мерно урчит мотором, и меня тошнит от одной мысли о том, что мне придется вести автомобиль по улицам Кауса. Я поворачиваю голову. Блеск послеполуденного солнца отражается от моря вдалеке, белый треугольный парус яхты покачивается вверх-вниз. Я делаю глубокий вдох, чувствуя в воздухе солоноватый привкус, и закрываю глаза, вспоминая мантру, которой научила меня Дженис. Чтобы успокоить нервы, я мерно дышу, концентрируясь на вдохе и выдохе. Вдох и выдох.

Затем я слышу мягкий голос Люси у себя над ухом – так отчетливо, как будто она сидит на переднем пассажирском сиденье рядом со мной. «Это не твоя вина. Ты справишься, Аби». Я выжимаю сцепление, перевожу рычаг на первую передачу и плавно нажимаю на педаль газа, с изумлением наблюдая, как машина начинает медленно отползать от бордюра и выезжать на дорогу.

И я не могу сдержать улыбку, расплывающуюся по моему лицу, когда слышу, как рядом со мной хлопает в ладоши Люси, пока я веду машину – на самом деле веду – в сторону Кауса.

Из окна гостиницы формата «постель и завтрак», которую Миранда забронировала для меня, открывается вид на пристань для яхт, а владелица напоминает мне мою покойную бабушку. Когда я прибываю на место, она начинает хлопотать вокруг меня, спрашивая, может ли она приготовить мне утром завтрак и не хочу ли я, чтобы мою дорожную сумку отнесли в спальню. Я вежливо отклоняю все предложения о помощи и скрываюсь в своей комнате, маленькой, но приятной, в стиле шебби-шик [11]. Я быстро достаю свои умывальные принадлежности, потом вешаю в выкрашенный в белый цвет шкаф брюки, которые надену завтра на интервью. Признаться, я испытываю некоторую нервозность, смешанную с приятным волнением, – от того, что мне выпал шанс взять интервью у Патрисии Липтон. В комнате прохладно, хотя на улице светит солнце. Я достаю из сумки кардиган и ненадолго утыкаюсь в него носом, чтобы вдохнуть успокаивающий аромат дома. Дома Беатрисы. Потом накидываю кардиган и направляюсь в сторону пристани, ветерок развевает мои волосы, в воздухе витает запах рыбы и жареной картошки, слышатся меланхоличные крики чаек, и я вспоминаю Люси и свое детство у моря – в таких же местах, как это. Я вспоминаю, как бегала следом за ней – всегда бегала следом, хотя никогда не могла ее догнать, – и на нас были одинаковые красные купальники с оборками понизу. На бегу желтые волосы Люси, собранные в хвостик, мотались туда-сюда, и мы звонко хохотали, сжимая в пухлых ручках блестящие пластмассовые вертушки, наши лица были измазаны мороженым, а мама и папа шли за нами с гордыми улыбками, когда незнакомцы останавливались, чтобы сказать, какие мы красивые, какие одинаковые. Слишком одинаковые, как оказалось.

Я иду дальше, минуя пристань, у которой теснятся бело-голубые яхты, по булыжным мостовым городского центра, по набережной, где на деревянных скамейках сидят пенсионеры и смотрят на море, – и в итоге добираюсь до пляжа. Я ковыляю по гальке, поражаясь тому, как здесь тихо – несмотря на то, что сейчас июль, самый разгар лета. Несколько семей наслаждаются последними лучами солнца, редкие парочки сидят там и тут, держась за руки или привалившись к стене, отделяющей пляж от дороги. Я останавливаюсь у самой кромки воды в босоножках и джинсах, подвернутых по щиколотку, и наслаждаюсь тем, как теплые морские волны лижут мои пальцы. В начале следующего месяца мне исполнится тридцать лет. Каждый раз, когда я думаю об этом, ощущаю колющую боль под ребрами, чувство потери, ощущение того, что я иду по жизни в одиночку, а не делю эти вехи с Люси. Я становлюсь старше, в то время как моей сестре-близнецу навсегда останется двадцать восемь.

Повернувшись и посмотрев назад на дорогу, я замираю. Она сидит на стене, ее длинные ноги скрещены в лодыжках, бледные локоны спадают на загорелые плечи, тонкие пальцы раздвинуты, чтобы прикрыть глаза от солнечного света. Сначала я убеждена, что это Люси, пока не замечаю темные контуры татуировки в виде цветочной гирлянды, оплетающей ее щиколотку. Я прищуриваюсь, чтобы рассмотреть ее получше. Неужели она успела на поезд до Саутгемптона и села на паром, чтобы последовать за мной сюда? Я закрываю глаза и мотаю головой, надеясь, что, когда я открою их снова, она исчезнет, словно мираж, – я очень на это надеюсь, поскольку мне наверняка просто мерещится, что она сидит здесь. Виной всему лишь моя болезнь, моя паранойя. Но когда открываю глаза, она все еще сидит там. Я решаю, что мне не остается ничего другого, кроме как встретиться с ней лицом к лицу, спросить, какую игру она ведет. Но как только я делаю шаг вперед, она встает, смахивая пыль со своего летнего платья, и спрыгивает со стены с ловкостью кошки, а потом растворяется в толпе людей на улице – я же остаюсь смотреть ей вслед, в ужасе от того, что схожу с ума.

Почти всю ночь я ворочаюсь на двуспальной кровати, словно мое тело понимает, что она предназначена для двоих. В моей голове мелькают образы: Люси, Ния, Каллум, Люк, Бен, Беатриса, Кэсс, Джоди и Пэм. Их лица сменяют друг друга, проносясь перед моим внутренним взором, точно телевизионная запись на ускоренной перемотке. Неужели Беатриса действительно последовала за мной сюда, и если да, то зачем? В конце концов, когда солнце уже проникает сквозь щели в деревянных ставнях, мне удается заснуть под крики чаек.

Но пока я принимаю душ и одеваюсь, не могу избавиться от чувства тревоги, которое захлестывает меня с головой. Я натягиваю черные брюки, которые почти не носила с тех пор, как умерла Люси. Теперь они слегка болтаются на талии. Солнце уже висит высоко в небе, но я на всякий случай накидываю поверх хлопковой блузки джинсовую куртку. Затем укладываю остальные немногочисленные вещи в сумку и спускаюсь к завтраку.

Из столовой открывается тот же вид на гавань, что и из моей спальни. Я с удивлением ловлю себя на том, что проголодалась, и с удовольствием поедаю сосиски и яичницу с беконом, которую приготовила для меня хозяйка, и даже вежливо киваю, когда она рассказывает о местных достопримечательностях.

Поездка до дома Патрисии проходит приятно – я веду машину по спокойным прибрежным дорогам, и благодаря встроенному спутниковому навигатору мне даже удается не заблудиться. Мои колени все еще подрагивают, когда я сажусь за руль, но меня успокаивает компактность машины и то, что в ней нет пассажиров, которых я могу ненароком убить. Я даже обретаю достаточно уверенности в себе, чтобы включить радио. Кэти Перри поет о фейерверках, и под эту песню я неспешно качу мимо парочек, держащихся за руки, и мимо детей в панамках, скачущих по тротуарам и поедающих мороженое. Затем я сворачиваю на неасфальтированный проселок – скорее даже слабо накатанную колею в грунте, – и мой «Мини» подскакивает и кренится на ухабах. По этому проселку я доезжаю до кованых железных ворот, которые широко распахнуты, открывая взору симпатичный эдвардианский загородный дом. Я паркуюсь рядом с черным «Фольксвагеном Гольф», гадая, не прибыл ли уже фотограф, выхожу на посыпанную хрустящим гравием дорожку и направляюсь к деревянной входной двери, сделанной в форме арки. Сердце учащенно колотится у меня в груди – я волнуюсь, что могу оплошать и выставить себя глупо перед такой умной женщиной, как Патрисия. Перед женщиной, написавшей бесчисленное количество бестселлеров, большинство из которых я читала. Она – один из моих кумиров, и мысль о встрече с ней, о разговоре с ней про ее жизнь заставляет меня на несколько минут забыть обо всем остальном. Патрисия открывает мне дверь, высокая и элегантная, не выглядящая на свои шестьдесят восемь лет. Я представляюсь, она пожимает мне руку – я осознаю, что ладони у меня липкие от пота, – и провожает меня в большую гостиную, такую же, как у Беатрисы. Но только если у Би комната заставлена диванами с яркой обивкой и эклектично собранными предметами, то у Патрисии напоминает фотографию в кремовых и коричневых оттенках сепии. При всей своей красоте комната выглядит обжитой: стопка книг на журнальном столике, собачья шерсть на диване, кошачья когтеточка у дверей во внутренний дворик. Я устраиваюсь на диване, а хозяйка дома занимает место в элегантном кресле напротив меня, рядом с кирпичным камином. Из комнаты открывается вид на растущий чуть поодаль обширный фруктовый сад, и я медленно начинаю успокаиваться. Я отказываюсь от предложенного чая, и мы начинаем беседу.

– Фотограф подготавливает съемки в саду, – говорит Патрисия, и хотя я немного побаиваюсь ее, однако понимаю, что она мне уже нравится – что она не разочаровывает меня. Я достаю из сумки блокнот.

Мы почти час разговариваем о ее детстве, о том, как она начала публиковаться и что вдохновляет ее на написание книг, и по мере того как мы беседуем, я понимаю, что уверенность возвращается ко мне с каждой строчкой, которую я заношу на страницу. Я уже собираюсь закончить интервью советами для начинающих писателей, когда двери патио распахиваются, впуская свежий летний воздух и запах падуба, и я поднимаю глаза, испытывая такое потрясение, что моя ручка и блокнот падают на ковер цвета водорослей. Сначала я решаю, что это, должно быть, очередной обман зрения. Но нет, это он. На шее у него висит фотоаппарат, а на лице, как обычно, написано невозмутимое выражение, когда он переступает порог, такой же высокий и стройный, как Бен. Я не видела его с того дня в больнице, спустя несколько месяцев после смерти Люси, но от его красоты у меня до сих пор перехватывает дыхание. Он не замечает меня.

– Мы готовы приступить к работе, миссис Липтон, если вы закончили здесь, – произносит Каллум с характерным тягучим южнолондонским акцентом. Я встаю, и наши глаза встречаются. Он ничуть не изменился: все такой же растрепанный, словно студент, в той же черной кожаной куртке, которую он носил, когда мы были вместе, выцветших джинсах, потрепанных ретрокроссовках. Волосы у него подстрижены короче, на лице появилось несколько новых морщин, глаза – того глубокого оттенка синевы, который преследовал меня в кошмарных (и в приятных) снах в течение нескольких месяцев после нашего расставания.

– Аби… – Его голос звучит мягко, наши взгляды словно сплелись в единый узел. Я не могу отвести от него глаз, и мне кажется, что я перенеслась в прошлое, что последние восемнадцать месяцев были какой-то ужасной иллюзией.

Я заставляю себя отвернуться от него и продолжаю разговор с Патрисией, решив не допустить, чтобы пребывание в одной комнате с Каллумом помешало мне вести себя профессионально. Стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, я благодарю Патрисию за уделенное мне время, не обращая внимания на Каллума, подбираю свой блокнот и ручку и торопливо запихиваю их в сумку. Патрисия провожает меня до выхода. Если она и заметила напряжение между мной и фотографом, то постаралась сделать вид, будто ничего не произошло.

Я дожидаюсь момента, когда смогу укрыться от посторонних глаз в машине, а Патрисия вернется в дом, и только после этого позволяю себе сорваться. Я роняю голову на руль, тяжело дыша, сердце неистово колотится. Меня трясет. «Сосредоточься на дыхании», – говорю я себе. Я не могу вести машину в таком состоянии, мне нужно успокоиться. Но то, что я снова увидела Каллума спустя столько времени, так сильно потрясло меня, что мне становится физически плохо.

В конце концов мои ноги перестают дрожать, а сердце замедляет бег. Что Каллум делает здесь? Должно быть, он все подстроил, это не может быть просто совпадением. Я смотрю в сторону дома. К счастью, его нигде не видно. Мне нужно уехать отсюда, я не хочу с ним разговаривать.

Я вставляю ключ в замок зажигания и завожу машину. Включаю заднюю передачу и тут слышу громкий голос Каллума и вижу, как он спешит ко мне по усыпанной гравием дорожке, камера болтается у него на шее.

– Аби, подожди! – кричит он, подбегая к машине. Я опускаю окно.

– Мне нечего тебе сказать. – Не в силах смотреть на него, я заставляю себя уставиться вперед сквозь лобовое стекло. Передо мной открывается вид на поле с пасущимися коровами.

– Пожалуйста, Аби… Я надеялся, что ты будешь здесь. Встретимся через полчаса, чтобы выпить?

– Я не знала, что ты по-прежнему работаешь на Миранду, – резко отзываюсь я, все еще глядя на коров.

– Нет. Я фрилансер. Но Майк из Picture Desk позвонил мне по поводу этой работы…

– Нет смысла, – холодно и непреклонно отрезаю я. – Мне нечего тебе сказать.

Я намеренно добавляю оборотов двигателю.

– Пожалуйста. – Нотка отчаяния, звучащая в его голосе, заставляет меня повернуться к нему, и я встречаюсь с ним взглядом. Мне все еще больно смотреть на него. Вспоминать…

Я сглатываю, в горле першит и саднит. Я коротко киваю.

Его лицо светлеет.

– На главной дороге есть паб. Он называется «Белый олень». Мы можем встретиться там через полчаса?

– Я подумаю. Тебе пора возвращаться. Непрофессионально заставлять Патрисию ждать, – говорю я и поднимаю окно, отгораживаясь от Каллума. Отъезжая, я вижу его в зеркале заднего вида, он постепенно становится все меньше и меньше, пока я не сворачиваю за угол и он не исчезает из виду.

Вопреки всем доводам здравого смысла, я сижу за круглым столом в темном, мрачном помещении паба, где стены отделаны красным деревом, и потягиваю кока-колу. Правильно ли я поступаю? Не разумнее ли оставить прошлое в прошлом, а не сидеть здесь и не вспоминать, разбираясь, где чья вина?

Я быстро отправляю сообщение Ние, объясняю ситуацию и спрашиваю, что мне делать. Она отвечает через несколько минут, советуя мне встретиться с Каллумом. «Разве тебе не нужны ответы?» Я пишу, что она права, ответы мне нужны. Наконец-то я готова выслушать его слова, какими бы болезненными они ни были. Едва я успеваю убрать мобильный в сумку, как замечаю входящего Каллума. Он направляется к барной стойке, вероятно, чтобы заказать свою обычную пинту «Стеллы Артуа», а затем присоединяется ко мне у квадратного окна в частом свинцовом переплете, с выцветшими красными занавесками.

– Хочешь посидеть снаружи?

Я качаю головой.

– Здесь хорошо.

Меня подмывает рявкнуть на него, напомнить, что это не свидание. Я не хочу сидеть в саду по соседству с другими любителями пива, я хочу побыстрее покончить с этим.

– Ну, как дела? – У него такие длинные ноги, что колени почти упираются в подбородок, когда он пристраивается на обитый бархатом табурет. Свой тяжелый цифровой фотоаппарат Canon он кладет на стол рядом с пинтой пива.

– А ты как думаешь?

Он вздыхает. Я не собираюсь облегчать ему задачу.

– Ния сказала, что ты уехала из Лондона, – делает новую попытку Каллум. – Она не сказала куда.

– Я просила ее не говорить.

Он делает паузу, отпивает пива, и я вижу: он пытается обдумать, что сказать дальше. Я молчу, продолжая дуться. Каллум опускает на стол свою кружку, окидывает меня внимательным взглядом.

– Хорошо выглядишь.

И я понимаю, что он вспоминает, какой видел меня в прошлый раз. Я помню шок в его обычно смеющихся глазах, когда я лежала, свернувшись калачиком на боку, подтянув ноги к животу, на узкой кровати в стерильной зеленой комнате, прикрытая лишь простыней, с капельницей в руке и бинтами на запястьях. Помню, как слеза выкатилась из его глаза и поползла вдоль носа; он подумал, что я не заметила, и быстро вытер ее. «Настоящие мужчины не плачут, правда, Каллум?»

Солнце проникает через окно, освещая пылинки, парящие над нашим столом, а затем снова скрывается за тучами, и в комнате опять наступает полумрак.

– Знаешь… – Он не смотрит на меня, вместо этого берет подставку для пивных кружек и начинает мять в длинных пальцах ее плотные картонные края. – То, что я здесь сегодня, не такое уж и совпадение. Майк сказал мне, что ты берешь интервью у Патрисии Липтон. Я хотел тебя увидеть, но все равно был удивлен, что ты пришла. Я знаю, что ты не работаешь…

– С тех пор как я переехала из Лондона, я делала для Миранды только отдельные статьи, – парирую я.

Он вскидывает руки.

– Слушай, я не хочу с тобой ссориться. Я хотел увидеть тебя, узнать, все ли у тебя в порядке.

– Чтобы облегчить свою вину?

Он опускает голову, и я понимаю, что это удар ниже пояса. Как я могу винить его, если это и моя вина тоже?

– Люк все еще ненавидит меня? – спрашиваю я едва слышно.

Каллум поднимает голову, и меня охватывает прилив желания. Я знаю, что, несмотря на все случившееся, он всегда будет для меня особенным, моей первой любовью.

– Я не знаю, мы не говорили об этом. Я практически не видел его с тех пор, как он переехал.

Помню, когда прибыла скорая помощь, дождь еще не кончился. Люк держал ее на руках. Он проследовал за носилками в машину скорой помощи, как будто это было его неотъемлемое право, а я осталась лежать у дерева, слишком напуганная, чтобы двигаться, пока медик осматривал меня. Люси так и не доехала до больницы, и меня не было рядом с ней, когда она умерла. Мы пришли в этот мир вместе, но она покинула его без меня. По их словам, у нее были серьезные травмы головы, а все остальные отделались растяжениями, порезами и ушибами.

– Он сказал, что никогда не простит меня, – бормочу я.

– Он вовсе не имел в виду этого, Аби. Он был расстроен. Его девушка умерла буквально только что.

Я чувствую прилив негодования.

– Он влез между нами, я никогда не прощу его за это. Это его вина, что меня не было рядом с ней, когда она умерла.

Я вдавливаю ногти в ладони и сосредотачиваюсь на той боли, которую это причиняет, чтобы загнать внутрь слезы, подступающие к глазам.

– Мы все любили ее. – Каллум произносит это совсем тихо, и я понимаю, что наконец-то готова услышать правду. Мне нужно знать, что произошло в тот вечер. Последние восемнадцать месяцев я пыталась отгородиться от этого, избегала этой темы, несмотря на то что Дженис убеждала меня посмотреть истине в лицо, поговорить с Каллумом. Но я не хотела вспоминать тот жуткий вечер, вспоминать, что мои последние слова, обращенные к Люси, были сказаны в гневе.

– В тот вечер… ты сказал, что принял Люси за меня, но это было совсем не так, правда, Каллум?

Он покусывает нижнюю губу, и я знаю: он раздумывает, стоит ли быть со мной честным, не выведет ли это снова меня из равновесия.

Я кладу свою руку поверх его запястья.

– Мне нужно знать, как оно было на самом деле. Раньше я пряталась от этого, но сейчас лучше посмотреть правде в глаза. Я не злюсь на нее. Я никогда на нее не злилась. Но, пожалуйста, скажите мне правду. Ты был влюблен в Люси?

Он качает головой.

– Ох, Аби. Конечно, я не был в нее влюблен. Не в том смысле, как ты думаешь. Твоя безумная ревность всегда подтачивала наши отношения. Люси была мне другом, вот и все.

Внутри меня вспыхивает гнев, но так же быстро угасает. Он прав, я знаю, что он прав. Я не могу больше лгать себе на этот счет. Но я убираю руку с его запястья и беру свой стакан с колой.

– Я знаю, что ревновала… – начинаю я.

– Мне нравилось, что ты ревновала, – перебивает Каллум. – Поначалу, во всяком случае. Ты была собственницей, но это заставляло меня чувствовать, что ты любишь меня. Однако спустя некоторое время это стало утомлять.

Я поднимаю глаза и смотрю на него.

– Ты не можешь винить меня за эту ревность. До того как ты познакомился со мной, ты встречался с Люси.

– Сколько раз мне было нужно повторить тебе, что это длилось всего две недели, Аби? Две чертовы недели, и это было за несколько месяцев до того, как я познакомился с тобой. Ты знаешь, что мы с ней сходили всего на пару свиданий, но они закончились ничем. После этого она встретила Люка. У нас с ней не было почти ничего общего. В то время как с тобой… – Он замолкает на середине фразы. Нет нужды говорить дальше. Мы были вместе четыре года, и общим у нас было все. Мы любили одну и ту же музыку, одни и те же фильмы – и друг друга.

– На той хеллоуинской вечеринке… ты поцеловал ее, Каллум.

Он вздыхает.

– Я принял ее за тебя, – мягко возражает он. – Вы обе были одеты ведьмами. Было темно. Вы были идентичными близнецами, Аби. Я поцеловал ее, думая, что это ты. Я говорил тебе все это еще тогда.

Я улавливаю нотки раздражения в его голосе и вспоминаю наши отношения, все те моменты, когда ему приходилось уверять меня в том, что ему не нравится никто из моих подруг или что он больше не испытывает чувств к Люси, что я – именно та, с кем он хочет быть. Я понимаю, как это было тяжело. Должно быть, это изматывало его.

Когда я увидела, как Каллум целует мою сестру в тот вечер, я оттолкнула их друг от друга с яростной силой, которой даже не подозревала в себе, и выскочила прочь, а они оба последовали за мной, пытаясь остановить, крича, что не виноваты. Но я не верила им. Я не хотела им верить, меня снедала ревность. Люк был прав, когда заявил в полиции, что я была не в себе, и именно из-за этого моя машина съехала с дороги. Я кричала на Люси. Понять не могу, как я могла обвинить ее в том, что она клеится к моему парню? Даже Люк сказал мне, что я несу чушь, но я была на взводе. Вся моя неуверенность в себе бурлила и выплескивалась наружу. Последнее, что я помню перед тем, как утратила контроль над машиной, – это то, как Ния попросила меня успокоиться. «Приди в себя», – сказала она. Если бы я сохраняла спокойствие, мы, возможно, вообще не разбились бы. Если бы Каллум не поцеловал мою сестру, мои последние слова, обращенные к ней, не были бы такими ужасными и, возможно, она бы не умерла. Так много «если». Мы были так дружны, все пятеро, мы всё делали вместе, и в одну ночь все изменилось навсегда.

– Мне безумно жаль, – слабо шепчу я. «Моя ревность стоила тебе жизни, Люси». По моей щеке скатывается слеза, и я даже не пытаюсь ее смахнуть.

Каллум берет мою руку в ладони.

– Аби, ты порвала со мной и отказалась общаться после той аварии. Я знаю, что ты винила меня, но это была дурацкая ошибка, и я так хотел бы, чтобы ее не было. – Он понижает голос. – Я бы сделал все, чтобы отменить случившееся.

Я всхлипываю:

– Знаю, мне хотелось, чтобы кто-то другой взял вину на себя, но на самом деле я винила себя. Я до сих пор себя виню.

– Аби, ты не можешь винить себя. Это был несчастный случай.

Я качаю головой. Я никогда не поверю в то, что это была не моя вина, независимо от того, что говорят другие.

– После аварии у меня внутри все перевернулось. По правде говоря, я всегда немного завидовала Люси. Мне всегда казалось, что она обладала всем тем, чем не обладала я. Она была умнее, добрее, с ней было легче общаться. Я часто шутила, что она – моя лучшая половина. Она, конечно, отрицала это, но так оно и было.

– Послушай, Абс, я не могу представить, каково это – быть чьим-то близнецом и каково это должно ощущаться сейчас. Но ты должна знать, я никогда не считал Люси твоей лучшей половиной. Люси была Люси. А ты – это ты. И я любил тебя. Ты мне веришь? Насчет того вечера? Мне важно, чтобы ты верила.

– Я верю тебе, – честно отвечаю я. Некоторое время мы сидим молча, а потом он спрашивает о том, как я живу сейчас. Я рассказываю ему о переезде в Бат, о встрече с Беатрисой и Беном.

– Знаешь, они тоже близнецы. Похоже, мне суждено было встретить их, хотя… – Он поднимает бровь, поощряя меня продолжать. – Беатриса очень опекает Бена. Сначала она, кажется, хотела быть моей подругой, но с тех пор как мы с Беном сошлись… – Я смотрю на Каллума, чтобы оценить его реакцию; если его и беспокоит, что я теперь с кем-то другим, он этого не показывает. – В общем, Беатриса отдалилась от меня. А вчера мне показалось, будто я ее вижу.

– Здесь? На острове Уайт?

– Да. – Я рассказываю обо всем: о Дженис, о своем посттравматическом стрессовом расстройстве, о своей паранойе, но не могу заставить себя рассказать о браслете. – В глубине души я знаю, что это не могла быть она. Это полная ерунда.

Каллум кивает, осторожно сжимая мою руку.

– Не позволяй ревности или паранойе повлиять на твои суждения или разрушить то, что происходит между тобой и Беном.

Его следующие слова повисают в воздухе, так и не произнесенные. «Как это случилось с нами».