Она заперта на верхнем этаже дома, колотится в чердачное окно, и я знаю, что она кричит, хотя стекло и ревущее вокруг нее пламя заглушают ее крик. Ее глаза широко распахнуты от ужаса, и я бегу к дому, пытаюсь выломать входную дверь, не обращая внимания на огонь, лижущий краску, которая коробится и осыпается черными хлопьями… Но дым отбрасывает меня назад, и я пла́чу, выбившись из сил, а она становится все меньше и меньше, так что я едва могу ее разглядеть. Она исчезает у меня на глазах, и не успеваю я опомниться, как Каллум хватает меня за талию, тащит прочь от дома Беатрисы и твердит, что я ничего не могу сделать.

– Ее больше нет, Аби. Ее нет. Ты должна отпустить ее.

– Но я не могу! – кричу я и продолжаю кричать, пока кровь не застывает у меня в жилах, а сорванное горло не начинает саднить. Внезапно передо мной возникает лицо Люка, его обычно приятные черты искажены гневом, и он выглядит уродливым, страшным… Он набрасывается на меня, говоря, что это я во всем виновата. Дом исчезает, и вместо него в кювете лежит на боку моя старая «Ауди», а Люк держит на руках Люси, обнимает ее, плача, как в ту ужасную, кошмарную ночь. А потом я понимаю, что ко мне обращено уже не лицо Люси с открытыми, ничего не видящими глазами. Это лицо Беатрисы.

Я резко просыпаюсь: подушка мокрая от пота, влажные простыни скручены узлами у меня в ногах, одеяло валяется на полу. Сердце колотится о ребра, когда я сажусь в постели, тяжело дыша. Как бы я хотела, чтобы рядом со мной лежал Бен – он успокоил бы меня, напомнил бы, что это был всего лишь кошмар! «Это был всего лишь кошмар», – говорю я себе, пока мое сердце замедляет неистовый бег. Однако при этом я знаю: события в моих снах могут быть каждый раз разными, но результат всегда один и тот же. Как и в реальности.

Моя сестра-близнец мертва, Люк ненавидит меня, и я всегда буду винить себя. Я никогда не смогу отпустить Люси.

Я спускаюсь по винтовой лестнице, ведущей в подвальную кухню, когда громкие голоса заставляют меня замереть на месте.

– Он пропал. Вчера вечером он лежал на моем столе, а сегодня утром исчез, – заявляет Беатриса.

– Ты думаешь, кто-то украл его? – Голос Бена звучит непривычно язвительно, а его шотландский акцент еще более отчетлив, чем обычно. Я никогда раньше не слышала, чтобы они спорили, и у меня замирает сердце.

– Он был там вчера вечером, – повторяет она, повышая голос. – Вот и все, что я хочу сказать. А теперь его нет.

– Может, ты положила его в другое место?

– Зачем бы мне это делать? – Голос у нее резкий, холодный.

Я стою на лестнице, не зная, отступить или продолжить путь на кухню. Скрываясь за изгибом стены, я пытаюсь представить себе выражения их лиц.

– Я не знаю, Беатриса. Но не обвиняй людей, пока не будешь уверена в их причастности.

– Обвинять людей? Кого я, черт возьми, обвиняла, Бен? Никого.

Он отвечает спокойным тоном:

– Ты говоришь, что он пропал, и в твоем голосе звучит обвинение. Так что скажи, кто, по-твоему, взял его?

Я замираю в ожидании. Голос Беатрисы, с легким шотландским акцентом, куда менее выраженным, чем у Бена, едва слышен за жужжанием стиральной машины.

– Кэсс вчера вечером была в Лондоне, а Пэм – у своего парня. Так что взять его могла только одна личность, если, конечно, ты не был с ней всю ночь. А ты был? Ты был с ней всю ночь, Бен?

Она имеет в виду меня.

Кровь приливает мне в голову, меня шатает так, что приходится схватиться за стену. Я не могу предугадать, как отреагирует на это Бен, и не жду, чтобы услышать, что он ответит. Я просто бегу обратно вверх по лестнице, в спешке спотыкаясь о ступеньки и обдирая голень об одну из них. Я даже не останавливаюсь, чтобы осмотреть ногу, а продолжаю бежать, пока не оказываюсь в своей комнате. Закрыв дверь, я прислоняюсь к ней, дыхание вырывается изо рта короткими резкими толчками, ссадина болит, на коже проступают крошечные капельки крови. Неужели Беатриса намекает, что я воровка? Или это дает о себе знать моя паранойя, моя болезнь?

Я бросаю взгляд на прикроватную тумбочку: моих антидепрессантов нет на привычном месте. Может, я забыла принять их вчера вечером? Я на четвереньках ползаю по полу – на случай, если упаковка упала или выскользнула за прикроватную тумбочку или комод. И тут я вижу знакомую картонную пачку, торчащую из-под моей кровати. С облегчением достаю ее, вытаскиваю из упаковки серебристый фольговый блистер, как стоматолог извлекает пломбу, но, когда проверяю его, таблеток в нем нет. Неужели я могла допустить такую глупость? Проверяю дату: мой последний рецепт был выписан почти три месяца назад, но один полный блистер все равно должен был остаться. Я встряхиваю упаковку, но упавшие на ковер прямоугольнички пусты, овальные пузырьки на них сплющены. Во мне поднимается паника, темнота подступает ко мне вплотную. Принимала ли я таблетку перед сном? Почему я не могу вспомнить? Все произошло настолько сумбурно: переезд сюда, наши отношения с Беном, – что я не могу вспомнить, когда пила таблетки в последний раз.

Бен приходил ко мне в комнату прошлой ночью, но мы просто лежали в одежде поверх одеяла и тихо разговаривали. Потом я, должно быть, заснула, потому что, когда проснулась среди ночи, Бен уже ушел в свою спальню, а я все еще была одета в джинсы и джемпер, в которых ходила в паб. Во рту было сухо и вязко, и я спустилась на кухню за водой. Приняла ли я таблетку, когда поднималась обратно? Вряд ли. Дженис говорила мне, что резко прекращать прием лекарств опасно и что от них нужно отучаться постепенно, когда придет время. Пока еще рано… Может быть, я смогу договориться о срочном приеме с терапевтом или Дженис? «Все будет хорошо, – говорю я себе. – Не нужно паниковать». Конечно, пропустить одну таблетку не страшно, я уже делала это раньше. Но что, если я пропустила больше одной?

Я сажусь на пол, прислонившись к кровати, ее железный каркас неприятно впивается мне в спину, но я не обращаю на это внимания, радуясь боли. Я подтягиваю дрожащие колени к груди, и с моих губ срываются рыдания. Как я могла подумать, будто эти чертовы таблетки все исправят? Теперь, когда Люси больше нет, я всегда буду чувствовать себя так, словно нахожусь на краю пропасти и одно неверное движение может низвергнуть меня вниз.

Мне удается избегать ее весь день.

Утром я обзваниваю всех своих знакомых и чувствую облегчение, когда Миранда, моя бывшая начальница, выражает радость по поводу моего звонка и даже говорит, что у нее, возможно, есть для меня заказ. «Патрисия Липтон согласилась дать интервью для нашего раздела «Искусство», я знаю, как ты любишь ее романы», – сообщает она мне. Это означает, что мне придется ехать на остров Уайт, поскольку Патрисия терпеть не может интервью по телефону, но, возможно, это то, что мне нужно: ненадолго оказаться подальше от Беатрисы, чтобы в голове у меня прояснилось.

Мне удается попасть на срочный прием к терапевту и получить новый рецепт на антидепрессанты. После этого я отправляюсь в город, чтобы купить пододеяльник, который подошел бы к моим новым стенам. Около пяти часов вечера я протискиваюсь в дверь с сумкой в одной руке и зонтиком в другой, и тут до меня доносится с другого конца коридора радостное приветствие, произнесенное голосом Беатрисы, и я вижу, как она выходит из своей студии. Несмотря на прохладную температуру, на ней легкое хлопковое платье, ноги босые, а серебряный ножной браслет элегантно ниспадает на татуировку на щиколотке.

– А, это ты. Я думала, это Бен. – Она выглядит разочарованной. – Ходила по магазинам? Мне казалось, у тебя нет денег.

Она бросает взгляд на сумку, которую я сжимаю в руках.

Мое лицо вспыхивает от ее грубости.

– Я… это была распродажа. Пододеяльник. Мне нужен новый, после птицы…

– Верно. – Она смотрит на меня холодным взглядом. Я закрываю входную дверь, опускаю сумки и зонтик к ногам, отряхиваю куртку и вешаю ее на вешалку.

Беатриса стоит на прежнем месте, сложив изящные руки на груди. Она взирает на меня оценивающе, и я съеживаюсь под ее пристальным взглядом.

– Те платья, которые я тебе одолжила, – роняет она. – Ты их уже не носишь?

– Да, спасибо. Сейчас не так жарко, поэтому они мне больше не нужны. Хочешь, я отдам их?

– Будь так любезна. – Она кивает в сторону лестницы, и я поднимаюсь наверх, с каждым шагом чувствуя себя все более подавленной. Я слышу шлепанье ее босых ног по камню, чувствую ее дыхание на своей шее, когда она следует за мной.

Я открываю шкаф, чтобы достать ее вещи, оставляя на вешалке только одно платье. То самое, которое я купила в магазине винтажной одежды. Единственное, которое принадлежит мне. Я вижу, как Беатриса смотрит на это платье, но ничего не говорит на этот счет.

– Вот. – Я протягиваю ей одежду, и она перекидывает ее через предплечье. – Спасибо, что позволила мне взять их на время. У меня еще осталось зеленое платье от Элис Темперли, его нужно постирать, но я это сделаю.

Она пожимает плечами, но не собирается уходить.

– У тебя есть еще что-нибудь принадлежащее мне, Аби? – Ее голос холоден. Я не ошиблась, она уверена, что я что-то у нее украла.

– Например? – Я твердо встречаю ее взгляд.

– Например, сапфировый браслет.

Я помню, как любовалась браслетом на следующий день после переезда, когда он лежал на столе в ее студии.

– Почему он должен быть у меня?

Она вздыхает.

– Я не собираюсь играть эти в игры. Если он у тебя, то, пожалуйста, верни его. Мне уже заплатили за него, это для нового клиента, и я не хочу его подвести. Это подарок для его жены.

– А разве ты не можешь сделать ему другой?

Очевидно, это неправильный ответ, поскольку ее щеки покрываются красными пятнами, глаза сужаются в щелочки, а дыхание со свистом вырывается изо рта.

– Поверить не могу, – шипит она, – я была тебе хорошей подругой. Я пригласила тебя жить здесь, без арендной платы, когда едва знала тебя. Я пыталась помочь тебе справиться со скорбью по Люси, и вот как ты мне отплатила! Я знаю, что ты взяла его, Аби. Не знаю, зачем ты это сделала, но знаю, что это ты.

Я открываю рот, чтобы возразить, но она выбегает из комнаты прежде, чем я успеваю вымолвить хоть слово.

Я лежу, вытянувшись поверх нового пододеяльника, и боюсь спуститься вниз: вдруг Беатриса рассказала Пэм и Кэсс о пропавшем браслете? Я знаю, что все они сидят за кухонным столом и едят вкусный ужин (скорее всего, приготовленный Евой), и мне невыносимо будет видеть их полные разочарования взгляды или слышать их обвиняющие слова. Неважно, что я скажу, – Беатриса уже решила, что я украла ее бесценный браслет. Как я ненавижу такие конфликты!

«Но если прятаться от всех, то у них создастся впечатление, будто я действительно в чем-то виновата, – думаю я. – Как я умудрилась попасть в такую ситуацию? Неужели я допустила ту же ошибку, что и с Алисией?»

Скрип двери моей спальни заставляет меня поднять голову, и я вижу стоящего в дверном проеме Бена с обычной кривоватой улыбкой на лице.

– Можно войти? Я скучал по тебе весь день. – Он выглядит усталым, темные круги под глазами заметны, несмотря на загар.

Я слабо киваю, а потом, когда он садится рядом со мной на чрезмерно мягкий матрас, начинаю плакать.

– Эй, в чем дело? – спрашивает он, привлекая меня к себе. Я утыкаюсь ему в грудь, находя утешение в знакомом аромате кондиционера для белья, который исходит от его белой рубашки, смешиваясь с пыльным офисным запахом. Со слезами на глазах я рассказываю о том, что услышала сегодня утром, и о том, с какой холодностью отнеслась ко мне Беатриса нынче вечером.

– Не могу поверить, что она так с тобой разговаривала! – сердито фыркает Бен, когда я заканчиваю рассказ. – Она не может вот так, на ровном месте, обвинять людей. Честно говоря, я не понимаю, что на нее нашло.

– Ты же не веришь, что я украла ее браслет, правда, Бен?

Он берет меня за подбородок, мягко заставляет поднять лицо и нежно вытирает слезы с моих щек.

– Конечно, нет. Она, как всегда, преувеличивает. Скорее всего, переложила его и забыла, куда засунула. Она всегда так делает, не беспокойся.

Я прижимаюсь к нему, испытывая облегчение. Пока Бен на моей стороне, я могу противостоять чему угодно. Он спрашивает, поела ли я, и когда я объясняю, что мне было слишком неловко смотреть в глаза остальным, он берет меня за руку и ведет на кухню. Когда я прохожу мимо большого декорированного зеркала на лестничной площадке, замечаю свои заплаканные глаза и по-клоунски распухшие губы. Я всегда выглядела непривлекательной, когда плакала.

Когда мы входим, Беатриса и Пэм сидят за столом и смотрят на нас, а потом снова отводят взгляд. Значит, Беатриса рассказала Пэм о браслете, как я и предполагала.

– От ужина что-нибудь осталось? – интересуется Бен. Он все еще держит меня за руку, и я цепляюсь за него, как за спасательный плот.

– Ева приготовила рыбный пирог. В духовке осталось немного, – отвечает Беатриса, не обращая на меня внимания. Их тарелки пусты, как и винные бокалы, а также две бутылки, стоящие в центре стола. Бен отпускает мою руку и идет к печи, а я сажусь напротив Беатрисы.

– Беатриса… – начинаю я. Мне так много хочется сказать, но я знаю, что не в состоянии выразить все как есть.

Меня прерывает Бен, ставящий передо мной тарелку с рыбным пирогом, но я знаю, что, если возьму в рот хоть кусочек, меня стошнит. Он садится рядом со мной, смотрит ободряюще и протягивает мне столовые приборы и стеклянный бокал. Меня умиляет то, что он все берет на себя – что он заботится обо мне.

– Вижу, вы выпили все вино. – Он обращается к сестре, и в его голосе нет ни капли привычной теплоты.

Пэм чувствует себя неловко и, оправдываясь тем, что ей нужно позвонить своему парню, спешит прочь из кухни. Дождь стучит по стеклу, порывы ветра сотрясают оконные рамы – единственные звуки, которые нарушают безмолвие. Я ковыряюсь в тарелке, в то время как Бен с энтузиазмом набивает рот едой, не обращая внимания на напряженную атмосферу, от которой мне не по себе. Мне хочется убежать и укрыться в своей спальне. Я отделяю вилкой небольшую порцию пирога и откладываю столовые приборы.

Беатриса переводит взгляд с меня на Бена, а я с тоской смотрю на свои руки. Я удивляюсь, когда краем глаза замечаю, что ее рука тянется через стол ко мне. Мои ладони чопорно сложены на коленях.

– Мне очень жаль, Аби, – торжественно говорит Беатриса. – Я не должна была обвинять тебя в краже.

– Так ты нашла браслет? – Голос Бена звучит резко. Она качает головой, и мне почти жаль ее.

– Нет… нет, не нашла. Но это не имеет значения по большому счету. Как ты и сказала, Аби, я могу сделать для своего клиента еще один. Ничего страшного.

Бен смотрит на меня, и я вижу, как в его орехово-карих глазах мелькает сомнение, но он молчит.

– Прости, что я выразилась так легкомысленно. Но я не брала его, Беатриса. Я не воровка.

Я думаю обо всех людях, у которых я что-то отняла: Люси, Алисия – и да, даже Беатриса. Может быть, я все-таки воровка?

Когда я добираюсь до спальни, на моем мобильном телефоне висит пропущенный звонок и голосовое сообщение. Я слушаю послание от Миранды, вышагивая по комнате. Из окна я вижу, как Беатриса выходит из садовой калитки. Куда она направляется в такое время? Я вытесняю мысли о Беатрисе из головы и пытаюсь сосредоточиться на том, что говорит мне Миранда. Интервью с Патрисией Липтон – мое, если я все еще заинтересована. Она договорилась о номере в отеле, и мне нужно выехать на место послезавтра. Адреналин и решимость бурлят во мне, и я понимаю, что Ния была права, когда убеждала меня не бросать работу. Уехать из этого дома, пусть даже на пару дней, будет лучшим решением для меня. Для моего рассудка.