– Кирюш… – Его деликатно, но настойчиво теребили за руку. – Кирюша…

– Дашка? – Кирилл пробудился с трудом, сознание было дурным и зыбким. Сон – тяжелый, горячечный – никак не хотел отпускать. – Ты… откуда?

Даша, оглянувшись на дверь, прижала палец к губам:

– Тс-с… Я на минуточку, быстро.

– Где ты была? – опомнился Кирилл. – Почему не приходила?

– Не разрешали.

Не разрешали?.. Как так?.. Почему? Мозги ворочались тяжело.

– Кто не разрешал?

– Все. Велели тебя не беспокоить, сказали, что тебе пока еще очень плохо.

В этот раз приход Кирилла в сознание, после долгих метаний между жизнью и смертью, посещением его всеми обитателями Бункера не ознаменовался. Выныривая из забытья, он видел Вадима и Елену, Сергея Евгеньевича – в инвалидном кресле, улыбающегося так жалко, что хотелось выть – и один раз, до странности натужно, Кирилла посетили Любовь Леонидовна и Олег.

Визиты были скомканы и скоротечны, на тугие расспросы больного – язык почти не слушался, голова гудела – посетители дружно всплескивали руками – потом-потом, тебе нельзя волноваться! И рядом немедленно оказывался Григорий Алексеевич с мерзким питьем наготове, после которого Кирилл снова проваливался в забытье.

Постепенно приходя в себя, Кирилл осознавал всю странность Дашиного визита. Подруга пробралась к нему явно крадучись, мало того – осмелилась разбудить больного! Та Даша, которую он знал, не позволила бы себе подобного никогда.

Кирилл сумел приподняться.

– Даш. Что случилось?

Даша отпрянула:

– Ох… Какой ты стал… – Но быстро взяла себя в руки. – Это ничего, это от солнца… Тебя правда на самую жару выкинули?

– Правда. – Кирилл постарался сосредоточиться. – Неважно… Ты чего тут, в темноте? И почему шепчешь? Что происходит?

Даша торопливой скороговоркой, то и дело сбиваясь, начала почему-то с того, как три месяца назад в Бункере появился Джек. Как показал ей его, Кирилла, письмо и сказал, что нужно пробраться в хранилище, подобрать и изготовить реактивы.

– Это ведь правда? – почему-то всхлипнув, уточнила Даша. – Это ты попросил?

– Конечно, – с трудом поспевая за сбивчивым шепотом, кивнул Кирилл. – Чего ты плачешь?

Даша снова всхлипнула.

– Они сказали… Вадим с Еленой… Сказали, что Жека – вор! Что он меня обманул, и тебя адапты обманули, даже Герман! И сейчас тоже говорят… Что это – вероломство. – Даша снова всхлипнула. – Джек и Сталкер ушли, как только подлечились. Они… Джек сказал, на фиг такое счастье. И меня к тебе не пускают.

– Что-о? – оторопел Кирилл. Непонятно, от чего больше – от «на фиг» из уст Даши, или от «не пускают». – Почему не пускают?

– Не знаю, – оглядываясь на дверь, прошептала Даша, – непонятно всё… Ой! Идет кто-то. Я потом… – и, спорхнув с кровати Кирилла, выскользнула из палаты.

Очень вовремя – на пороге появился Григорий Алексеевич.

– Кирюша, – негромко окликнул он, – ты спишь?

Кирилл не отозвался. Подождал, не шевелясь и не открывая глаз, пока Григорий Алексеевич подойдет к нему. Тронет лоб, поправит капельницу, проворчит что-то себе под нос и уйдет.

Информации было слишком мало, а мозг слишком утомлен для того, чтобы ее обрабатывать. Надо отдохнуть, сейчас он все равно ни до чего не додумается. И Кирилл снова провалился в сон – тот же самый, из которого его выдернула Даша.

Сон был мерзкий. Кирилл скакал верхом, стремясь догнать тех, кто ехал впереди, во сне это было почему-то очень важно. Но конь пробирался, будто сквозь густой кисель – с каждым шагом все медленнее и натужнее, с трудом переставляя копыта, а у Кирилла не было сил его погонять. Мучительно, до крика, болели руки, ноги, бока – продвижение становилось все медленнее, и те, кто ехал впереди, оказывались все дальше и дальше.

Они бросили меня, – с ужасом, покрываясь испариной, понимал Кирилл, – они не хотят останавливаться! На горизонте полыхал рассвет. Из расступившихся облаков выплывала хохочущая Аврора.

«Я же говорила, тебе меня не достать! Ты увязнешь! Не доберешься до цели. Никогда не доберешься!»

Кирилл метался и стонал – до тех пор, пока появившийся в палате Григорий Алексеевич снова, покачав головой, не ввел ему обезболивающее.

***

После Дашиного визита – показавшегося, когда начал соображать, дурным сном, – Кирилл, тем не менее, настойчиво принялся расспрашивать Григория Алексеевича и медперсонал о том, что происходит. И почему нельзя позвать в Бункер если не адаптов, то хотя бы Германа. Взрослые на это в один голос твердили, что Кирилл еще слишком слаб для дискуссий. Основная миссия «малыша» в нынешнем состоянии – не волноваться и набираться сил. В конце концов, для того, чтобы настоять на своем, Кириллу пришлось взбунтоваться.

Почувствовав себя в один прекрасный вечер достаточно окрепшим для того, чтобы самостоятельно добраться до туалета, он решил, что время пришло. И твердым голосом объявил зашедшему навестить Григорию Алексеевичу, что не выпьет больше ни одной пилюли и не позволит ставить себе ни уколы, ни капельницы – он уже достаточно в уме для того, чтобы распознать нейролептики. И для того, чтобы их введению в свой организм воспротивиться.

Григорий Алексеевич только головой покачал. А Кирилл, разглядывая доктора, подумал, что выглядит он, как говаривали адапты, «так себе». За три месяца его отсутствия Григорий Алексеевич здорово осунулся и даже как будто постарел.

– Ты и в самом деле планируешь сопротивляться? – сочувственно поинтересовался врач. – Очень глупо, не ожидал от тебя. Нас ведь больше, а ты пока еще слаб, как котенок. Справимся и силой лекарства введем.

Небрежность тона, которым это было произнесено, вдруг до боли напомнила Толяна. Кирилл почувствовал, что закипает.

– Возможно, – прикладывая немало сил к тому, чтобы не нагрубить, согласился он, – со мной по-всякому справлялись.

Медленно – пальцы пока еще плохо слушались – расстегнул больничную сорочку. Спустил ее с плеч, демонстрируя Григорию Алексеевичу исполосованную спину:

– Видели же, наверняка? Их тоже было больше. Желаете уподобиться?

Удар достиг цели – Григорий Алексеевич задохнулся от негодования.

– Что ты… Как ты можешь так говорить?!

Кирилл, надеясь, что сумел не дрогнуть лицом, пожал плечами:

– Вы же можете угрожать.

Он снова надел пижаму и откинулся на подушку, мимоходом подумав, что год назад забился бы в покаянной истерике от одного только подобного тона из уст ли Григория Алексеевича или любого другого обитателя Бункера – неважно.

Сейчас себя виноватым не чувствовал. На войне – как на войне. И от души надеялся, что разгневанный Григорий Алексеевич не заметил, насколько тяжело даются пациенту даже эти простые движения – от того, что пришлось шевелиться, замутило, и палата поплыла перед глазами.

Кирилл терпеливо переждал, пока кружение закончится. Уточнил:

– Так как, созовете консилиум? Или мне еще и голодовку объявить?

Григорий Алексеевич долго укоризненно посмотрел на него. В этот момент Кирилл впервые увидел на лице врача выражение, которое потом, на протяжении разговора, так бесило – снисходительной жалости.

– Бедный ты мой, – непонятно вздохнул Григорий Алексеевич. – Как же тебе мозги-то вывихнули… Ладно. Хочешь – поговорим. Ты, вижу, и впрямь окреп… А насчет голодовки – позавтракать не желаешь для начала? Поверь моему опыту, на сытый желудок общаться приятнее.

Думал Кирилл недолго:

– Не желаю. Спасибо.

Немедленно проснувшаяся при слове «позавтракать» утроба настоятельно утверждала об обратном – верный признак того, что он действительно выздоравливает, – но Кирилл слишком хорошо помнил о том месте, откуда сюда прибыл. Где еда не всегда содержала в себе только питательные вещества… Черт его знает, чего могут в кашу или в кисель подмешать, еще нахреначат успокоительного по доброте душевной. Обойдемся без завтрака, не развалимся.

Должно быть, эти мысли ясно отразились на его лице. Потому что Григорий Алексеевич снова горько вздохнул.

– Н-да… Не думал, честно скажу, что все настолько плохо… Ну что же, жди. – И вышел.

***

На протяжении разговора Кирилл не раз вспоминал свои слова, сказанные Рэду в приюте: «Герман-то тебя, в итоге, выслушал! Хоть сначала оглушить пытался. А у нас… Драться со мной никто не станет, конечно. Но и слушать никто не хочет».

Чувствовал себя человеком, вынужденным изобретать доказательства того, что он не верблюд. Все утверждения разбивались о твердое и, самое противное, снисходительное неверие. Никто из окруживших его людей – Сергей Евгеньевич, Григорий Алексеевич, Вадим с Еленой – ничего не желал ни слышать, ни понимать.

– Да поймите же, ради бога… – Кирилл уже не знал, какими словами окруживших его людей еще убеждать. – Пожалуйста… Так было надо! Я добровольно на это пошел.

– Может, скажешь, и головой сам ударился? – невесело усмехнулся Григорий Алексеевич. – Чтобы Герману удобнее было тебя везти? Кирюша… Ты можешь защищать адаптов сколько угодно. Но, видишь ли, они – сами! – нам все уже рассказали.

– Откровенно, не стесняясь, – брезгливо вставила Елена. – Видел бы ты своего Рэда, слышал бы эти слова!

– Я много чего слышал, – не сдержался Кирилл, – и видел тоже много. – От окружившей многоголосицы в сотрясенной голове звенело. – Пожалуйста – что именно сказал Рэд?

Вадим вздохнул.

– Право, не понимаю, для чего возвращаться к этой тяжелой теме. Но, раз так уж хочешь… Мальчик мой, вас с Дашей просто использовали! Жестоко и до отвращения нагло. Для начала Герман убедил всех нас в том, что отвезет тебя в свои… угодья. Ты ему поверил и с радостью побежал – я, если помнишь, был категорически против, но ты не слушал и настоял на своем…

– Помню, – перебил Кирилл, – Дальше.

– Дальше тебя, вместо того, чтобы доставить туда, куда обещали, отвезли во Владимир, оглушенного и беспомощного, и там выменяли, словно на рабовладельческом рынке, на своих соплеменников. Заплатив за нескольких полуграмотных варваров – тобой! Я не говорю о том, что подобный обмен – в принципе нечто бесчеловечное, такие вещи уже находятся за гранью добра и зла, так мало того! Ни у кого из твоих так называемых друзей не зародилось и мысли о том, чего стоят они сами, и чего стоишь ты.

Кирилл горько усмехнулся.

– А вот это, знаете ли, с какой стороны посмотреть. Дикие за меня не то, что трех бойцов – мешка картошки пожалели бы. Вот на что хотите спорим! Полудохлый, после ранения – кому я нужен?

Елена всплеснула руками:

– Господи, мало нам адаптов! Давайте еще Диких мерилом изберем.

– Прошу прощения, – вздохнул Кирилл. – Дальше?

– Дальше – твои так называемые друзья сообразили, что у них в руках оказался неоценимый заложник. Прикрываясь твоим именем, они организовали еще один гнусный обман! В Бункер, под видом возчика продуктов, проник этот… Джон?

– Джек, – подсказала Елена.

– Да, верно. Джек. Он напрочь заморочил голову Даше, показывая твои письма – некий извращенный мозг додумался вписать между строк, используя примитивную тайнопись, названия реактивов. Бедная девочка узнала твой почерк – и, безусловно, поверила в то, что это нужно тебе! На протяжении почти трех месяцев помогая негодяю грабить наше хранилище.

– Даша до сих пор не в себе, – горько добавила Елена. – После того как мы поймали этого Джека – можно сказать, прямо на месте преступления, – она попыталась бежать вместе с ним! К адаптам! Представляешь, насколько девочке заморочили голову?

– И как? – заинтересовался Кирилл. – Убежала?

Он решил, что оспаривать этот бред не будет. Пока. Прослушает предлагаемую версию до конца.

– Убежала, – подал голос Григорий Алексеевич.

Елена повернулась к нему.

– Не будем показывать пальцем, кто тут заступался! За нее и за этого подлеца.

Врач отвел глаза.

– Но ведь Дашка сейчас здесь, – напомнил Кирилл. – Она что же, вернулась?

– Вернулась… Вместе с адаптами. Теперь вместо щита они использовали ее! Помимо тебя, у них было еще двое обожженных: Сталкер и этот самый Джек. Адапты, очевидно, прекрасно понимали, что после того, что произошло, их самих мы сюда больше не впустим… И не впустили бы, – поправился Вадим, выразительно взглянув на Григория Алексеевича, – если бы кое-кто не вмешался!

– Я – врач, – глухо отозвался Григорий Алексеевич, – я клятву давал. Кто бы там ни был – адапт, не адапт, вор, не вор – а помощь пострадавшему я оказать обязан. Вылечу, а там хоть расстреливайте.

– Классическая упадническая позиция, – покривился Вадим.

– Чем богаты.

– Дальше, – сквозь зубы попросил Кирилл.

Его одолевали сложные эмоции. Додумать до конца мысль о том, как могли самые гуманные в мире люди дожить до того, чтобы не впустить в Бункер обожженных, отчаянно нуждающихся в помощи адаптов, он себе, усилием воли, не позволял.

– Ребята объяснили, почему я… такой нарядный?

– Сталкер сказал, что с помощью раздобытых у нас веществ им удалось взорвать оружейный склад Анатолия, – объяснил Вадим. – А тот обвинил во взрыве тебя. Жестоко избил и выкинул умирать на солнце.

– Господи, слушать не могу. – Елена взялась рукой за лоб. – Варварство! Изуверство!

– Прости, Леночка… Так вот. При виде тебя у кого-то из этой адаптской толпы, наконец, проснулась совесть. Тебя отбили – не понимаю, почему нельзя было сделать это раньше? – и привезли сюда, к нам.

– А Толян?

– Кто, прости?

– Анатолий, – с отвращением пояснил Кирилл. – Что с ним? Жив?

Вадим задумался.

– Не припомню, чтобы я задавал такой вопрос.

Кирилл скрипнул зубами.

– Ты что-то сказал?

– Нет. Ничего.

Кирилл до сих пор не мог простить себя за то, что позволил Толяну бежать. Что не сумел убить. Хотя Герман, предупреждая о том, что валить Толяна без крайней необходимости не стоит, во многом был прав.

Оказавшись во Владимире, среди населявших поселок относительно сытых, но запуганных до неспособности лишний раз поднять глаза людей, Кирилл с изумлением понял, что преемников Толяну здесь и впрямь нет. Убей он верховного властителя – и между его приспешниками начнется такая рубка за власть, что никаким дворцовым переворотам не снилась.

Толян правил своим государством железной рукой, правил жестоко и несправедливо, но, надо отдать ему должное – голода и тяжелых болезней, вроде дизентерии, во Владимире не знали. Тут без сбоев работали электростанции, население исправно снабжалось водой, а в полях колосились овес и пшеница. Никого, кто смог бы управлять всем этим сложным хозяйством в отсутствие Толяна, Кирилл среди окружения диктатора не высмотрел. Судя по всему, Толян, хитрый и дальновидный политик, специально не подпускал к себе возможных конкурентов…

Так можно было бы рассуждать, не побывав в плену у Толяна, думал Кирилл. Герману просто не доводилось там бывать. И никому из адаптов, до стычки под Владимиром, не доводилось.

***

На протяжении рассказа Вадима Кирилл постепенно осознавал очевидное. Признание Рэда в «вероломстве» – так же, как и вся, изложенная командиром, версия событий – преследовала единственную цель: выгородить его.

Бедного Кирилла обманом заманили к Толяну, чтобы обменять на пленных адаптов, бедную Дашу гнусной ложью вынудили сотрудничать, чтобы устроить взрыв оружейных складов, а Кирюша – невинная жертва заговора, белая и пушистая. Вопрос о том, в каком виде представали глазам бункерных жителей сами адапты, Рэда, по-видимому, беспокоил меньше всего. Железная адаптская логика – за бойца отвечает командир. И неважно, где этот самый командир при том находится, рядом с бойцом или у черта на рогах.

– Сталкер и Жека, – помолчав, напомнил Кирилл. – Вы сказали, что они тоже обгорели. Их… хотя бы вылечили?

– Кирюша, – с обидой произнес Григорий Алексеевич, – не надо думать о нас, как о бездушных монстрах. Разумеется, вылечили!

Кажется, врач ждал извинений. Но Кириллу было сейчас не до того.

– Сколько прошло времени? – морщась от собственных безрезультатных попыток подсчитать, спросил он.

– Почти три недели. Ты очень долго болел.

– И за все это время сюда никто не приходил?

– Никто. Включая Германа! – с неудовольствием уточнил Вадим. – Он даже не счел нужным обсудить произошедшее с нами. И хотя бы попытаться извиниться, за себя и своих…

– Три недели?! – дошло до Кирилла. – Целых три недели – никого? Даже продукты не привозили?

– Нет. Я лично объявил Сталкеру, что мы в состоянии обойтись урожаем с собственных делянок. Не нужно думать, что за пучок свежей зелени мы готовы стерпеть любое вероломство! И всё. Больше адапты здесь не появлялись. Даже поинтересоваться твоим здоровьем не пытались.

– Неправда! – прозвенел вдруг от двери тонкий голосок.

На пороге палаты появилась Даша, растрепанная и разгневанная.

Взрослые накинулись на нее все разом.

– Дарья?!

– Что ты здесь делаешь?!

– Ты что, подслушивала?!

– Ты должна быть в своей комнате!

– Ничего я никому не должна, – категорически заявила Даша. – Сами меня к Кирюше не пускали, говорили, что болен, а сами – вчетвером тут сидите! А я в комнате торчи, как арестованная? – Войти она все же не решалась, жалась к косяку.

Кирилл с усилием поднялся.

– Даш, иди сюда.

Даша очень быстро – кажется, опасаясь, что ее могут выставить, – устремилась к его кровати. Села на краешек и взяла Кирилла за руку.

– Как хоть ты? – расслышал он заданный осторожным полушепотом вопрос.

Улыбнулся знакомым словам. И отозвался в том же духе:

– Нормально.

Вадим выразительно закатил глаза:

– Боже, что за лексика?

– Я хорошо себя чувствую, – поправился Кирилл. – Спасибо за заботу, – и подмигнул Даше.

Та с облегчением рассмеялась.

– Что – неправда, Даш? – посерьезнев, спросил Кирилл. – О чем ты?

– Во-первых, они наверняка появлялись! – сердито оглянувшись на взрослых, заявила Даша, – вот, к бабке не ходи!

Кирилл поперхнулся. В тонком голоске явственно прозвучали интонации, слишком хорошо ему знакомые.

Джек во время визитов в Бункер времени, очевидно, не терял. И как-то даже предполагать не хотелось, чему еще, помимо виртуозных хищений всего, что плохо лежит – а то, что лежало хорошо, следовало, руководствуясь той же людоедской логикой, переложить так, чтобы лежало плохо, – мог обучить невинную барышню.

– Они бы тебя не бросили, ни за что, – уверенно продолжила Даша. – Они наверняка снаружи! Ждут, пока ты поправишься.

– Ерунда, – отрезал Вадим.

– И никакая не ерунда! – В голосе девушки еще отчетливей зазвучали упрямые нотки. И это – скромница-послушница Дашенька! Кто бы мог подумать…

– Дашонок, – вздохнула Елена. – Ты прекрасно знаешь, что снаружи установлены камеры. И если полагаешь, что стоят они там для красоты, глубоко заблуждаешься. Я готова поклясться, что за весь прошедший месяц ваши с Кирюшей… знакомые здесь не появлялись.

Даша умоляюще посмотрела на Кирилла. Тот вздохнул. Голову ломило все сильнее, а от голода уже начало подташнивать.

– Вы разрешите мне подняться в рубку, чтобы лично в этом убедиться?

То, что происходило дальше, до смешного напомнило адаптские товарообменные торги.