На подъезде к Дому Джек придержал коня.

– Копыта стучат, – пояснил он Даше, – навстречу скачут. Скорее всего, Ларка, но мало ли… – и громко, заливисто свистнул – так, что у Даши в ушах зазвенело.

В ответ раздался похожий свист.

– Ларка, – уверенно определил Джек. – Неймется Варваре любопытной.

Он не ошибся.

– Жека! – прокричали из темноты. – Кто там с тобой?

Джек ухмыльнулся:

– Сувенир прихватил.

– Сам ты сувенир! – обиделась Даша. Этой чудесной фразе научилась у Кирилла, а тот – наверняка у ее спутника. Но заявление осталось без комментариев.

– Чего несешь? – недовольно проворчала Лара.

Она подъехала ближе. Узнала Дашу и ахнула:

– Твою ж мать! Что стряслось?

– Спалились, – коротко объяснил Джек.

– Зашибись… И как теперь?

– Никак. Мне туда больше дороги нету. И ей, – Джек похлопал Дашу по плечу, – по ходу, тоже.

Даша к разговору не прислушивалась. Она, разинув от изумления рот, уставилась на Лару. Привыкла видеть ее и Джека в неизменном камуфляже, отчего укрепилась во мнении, что адапты всегда одеваются подобным образом… Не тут-то было. Лара, которая приходила в Бункер, разительно отличалась от Лары, увиденной сейчас.

Даша восхищенно разглядывала облегающие брюки адаптки, изготовленные из какой-то блестящей ткани – под луной они красиво серебрились. Высокие сапоги, просторную тунику, перехваченную плетеным поясом, ожерелье на шее. Волосы Лара уложила, с помощью какого-то клейкого состава, в виде треугольников – голову ее будто покрывали перья. Все это адаптке удивительно шло.

– У вас все девушки так одеваются? – вырвалось у Даши.

Лара рассмеялась. Джек немедленно влез:

– Не-е, ты чего! Это только Ларке разрешили, за хорошее поведение. А так-то, из лохмотьев не вылезают.

Лара вздохнула.

– Дурак… Я и тебя наряжу не хуже, – пообещала она Даше, – в Бункере не узнают.

– В Бункер ей теперь нельзя, – напомнил Джек.

– Да и черт с ним! Было бы, о чем горевать.

– Погоди! – Джек привстал в седле. – Еще кто-то скачет… Блин, да вы чего сегодня? А что будет, если я на неделю пропаду, до Ногинска в очередь выстроитесь?

– Народ! – тревожно проорали из темноты. – Гони к Дому! Боевая!

По произнесенным далее словам Даша догадалась, что адапты ругаются. Но спросить ни о чем не успела – таким сумасшедшим, бешеным аллюром они вдруг понеслись вперед.

***

Бывший церковный двор Джек пролетел так быстро, что оглядеться Даша не успела. Остановил коня у террасы, пристроенной к длинному двухэтажному зданию – Даша сообразила, что это и есть знаменитый адаптский Дом. Кинул поводья на перила, быстро ссадил спутницу с коня и потащил за руку вверх по ступенькам.

Терраса Дома освещалась неяркой лампой, закрепленной над входом. В свете этой лампы Даша увидела стоящую у перил молодую женщину, она повернулась к ним с Джеком.

– Инна, только не ругайся, – взбегая по перилам, предупредил Джек, – бункерную спугнешь.

Инну, «псевдомать псевдодетишек», как язвительно называла ее Елена Викторовна, – Даша знала, что подругу Германа наставница за что-то недолюбливает, – она увидела впервые. «Псевдомать» оказалась полной, веснушчатой и буйно-кудрявой. В одежде ее, так же, как у Лары, не присутствовало ни намека на камуфляж: джинсы и кофточка веселой расцветки. Непокорные, медного цвета завитки выбивались из пучка на затылке, Инна то и дело досадливо заправляла волосы за уши.

Перед террасой, на первый взгляд, царил полный хаос. Через освещенный фонарями двор пробегали деловитые парни и девушки, кто-то проносился верхом, и что-то куда-то беспрерывно тащили. Время от времени у Инны о чем-то коротко спрашивали и получали такие же короткие ответы, Даша заметила, что к вопрошающим «псевдомать» не оборачивается. Хаос Инну не смущал, было похоже, что она в этом бурлящем муравейнике и не оборачиваясь отлично ориентируется. Инна выжидательно смотрела на Джека и Дашу.

– Это бункерная, – объяснил Джек, – которая нам помогала. – Никакими «добрый вечер» и «как дела» он утруждаться не стал. – Там звездец, спалились. Вот, сюда ее припер.

Он каким-то образом оказался позади Даши. От этого смущенная донельзя девушка и впрямь ощутила себя привезенным из дальней поездки сувениром. Ощущение было, как говаривали адапты, «так себе». А выражение лица Инны – миловидного, но встревоженного, – она охарактеризовала бы как «Господи, только этого не хватало».

Однако ничего подобного Инна не произнесла. После паузы, во время которой укоризненно смотрела на Джека, а тот – виновато, но упрямо – на нее, приветливо поздоровалась с Дашей.

– Здравствуй! Меня зовут Инна. А тебя?

– Даша.

– Очень приятно. Спасибо, что нам помогала.

Инна повернулась к Джеку. Коротко осведомилась:

– Дров не наломал?

– Не, – буркнул тот. – Хотя, будь моя воля… ох, и врезал бы!

– Кому?

– Да так… Уж там нашлось бы, кому. Как эта хрень называется? – спросил у Даши. – С которой тебя вскрыли?

Даша смутилась еще больше, точного названия препарата она не знала. И даже до недавнего времени не догадывалась, что в бункерных тайниках может содержаться подобное.

– Я не могу сказать. Думаю, что пентотал, но, возможно, это какая-то его производная. – По недоуменным взглядам Инны и Джека Даша сообразила, что вопрос заключался в другом. Пояснила: – Условно это вещество называют «сывороткой правды».

Инна нахмурилась. Вопросительно посмотрела на Джека. Тот кивнул.

– Ничего себе, – протянула Инна. – То есть, ты хочешь сказать – для того, чтобы узнать, зачем вы лазите в хранилище, тебе ввели какой-то специальный препарат? Свои же?

Ответить Даша не смогла. Низко опустила голову, отводя взгляд от недоверчивого Инниного лица. Теперь она испытывала уже не стеснение, а настоящий стыд – за действия людей, которых любила и которым доверяла.

– Говорю же, убил бы, – хмуро прокомментировал Джек. – А вы всё: «Толян», «Толян»… Да Толян, рядом с бункерными – божий одуванчик! Только и может, что плеткой махать. А до такого, небось, сто лет проживет – не додумается.

Даша, не удержавшись, расплакалась.

– Помолчи, – одернула Джека Инна.

Шагнула к Даше и вдруг обняла ее. Прислонила голову к своей груди – как, должно быть, не раз прислоняла каждого из адаптов, нынешних отважных воинов, а когда-то маленьких девочек и мальчиков. В мозгу у Даши пронеслось странное. То, что полнота – это, оказывается, вовсе не некрасиво.

– Если бы Евгеньич был здоров, он бы никогда такого не допустил! – гладя Дашу по волосам, убежденно заверила Инна. – Вот оклемается – устроит им всем! Да еще Герман добавит. Будут знать, как издеваться.

– А где Герман? – встрял Джек. – Ускакал уже?

– Нет, тебя дожидается… Но он так и решил, что ты спалился – вчера еще, когда дневать не пришел. Вечером сегодня в Бункер собирался, каяться, а оно видишь, как повернулось! Гонец из Ногинска прискакал, в мыле весь – Маринка передала, что помощь нужна. Не зря у меня, видать, сердце не на месте было… Хлебнем мы еще с вашим бункерным, – сердито закончила Инна. – А ты не горюй, – обратилась она к Даше. – Дальше пусть Герман сам это всё, как хочет, так и разруливает! Наворотили дел – черт ногу сломит, кто там прав, кто виноват… А ты – умница, ясно? Ты все правильно сделала. Своих надо выручать. Побудешь пока у нас, а там уж победителей не судят.

– Во-о, и я говорю, – подхватил Джек. – Ты давай, это… хорош реветь. – Осторожно похлопал Дашу по плечу.

И, очевидно, счел свою миссию выполненной. С заметным облегчением спросил у Инны:

– Ну всё, что ли? Дальше разберетесь, я побег?

– Катись колбаской, – благословила Инна, – догоняй. Ни пуха ни пера.

– К черту!

С крыльца Джек слетел, лихо оседлав перила.

– Будь здорова, лапушка, – крикнул он заплаканной Даше, одним махом взлетев на коня. – Жив буду – увидимся! – И пропал в ночной темноте. Робкое «До свиданья…» вряд ли расслышал.

***

На Дашины расспросы о том, куда вдруг умчались Джек и другие ребята, Инна отвечать не захотела. Не уклонялась, не выворачивалась, как обычно поступали взрослые, а просто и прямо объяснила:

– Я пока не могу сказать. Как только вернутся – обязательно, обещаю. А сейчас извини. Ты лучше отдыхай.

Для отдыха Даше выделили небольшую уютную комнату.

– Здесь пока никто не живет, располагайся. Я попрошу девочек, чтобы одежду тебе подобрали, накормили и показали все, но только чуть позже. Сейчас мы заняты.

Это Даша и без объяснений понимала. Она благодарно кивнула, и Инна ушла.

Делать Даше было неожиданно нечего. Она послонялась по комнатке, потрогала занавески из клетчатой ткани. Заглянула в пустой платяной шкаф и в пустую же тумбочку. Полюбовалась самодельным лоскутным ковриком на полу и раздвижными деревянными дверцами шкафа. Дверцы были сделаны из гладко оструганных досок и украшены выжженными узорами, напомнившими Даше наскальную роспись: человечки с ручками-растопырками, коровы с рогами-полумесяцами, волнистые линии, призванные, очевидно, изображать водоем, и домики с дымами-пружинками из кривоватых труб.

Даша снисходительно подумала, что сама так рисовала годика в четыре. Те же узоры неизвестный мастер повторил на дверце тумбочки. Интересно, где адапты раздобыли такую странную мебель?

Через полчаса ничегонеделания Даша вспомнила рассказ Джека о том, что умывальные комнаты и туалеты находятся в коридоре. По дороге никого не встретила – видимо, все обитатели Дома бегали по двору. Вымыв руки ледяной водой – это было ужасно неприятно, – вернулась в комнату. Разулась и легла на кровать поверх покрывала. Переодеться было не во что, почитать нечего и поговорить не с кем.

От жалости к себе на глаза снова навернулись слезы, и Даша сердито зажмурилась. Не будет она плакать, хватит уже! Лучше попытается заснуть.

И тут в дверь осторожно постучали.

– Войдите! – подскочив на кровати, обрадовалась Даша.

Дверь приоткрылась. В комнату заглянула тяжелая беловолосая голова.

– Здорово, – со странным смущением буркнул Шелдон.

– Здравствуй! Проходи. – Вот уж не думала Даша, что когда-нибудь так обрадуется грубияну.

– Я, это самое… – топчась на пороге, пробухтел Шелдон. – Тут, это…

– Шел, не пыли, – звонким голоском оборвали его.

И в комнату, решительно отодвинув парня с дороги, шагнула девушка – невысокая, полногрудая и курносая.

– Привет!

– Это Лилька моя, – заходя следом, объявил Шелдон. Больше он ничего не добавил. Очевидно, считал, что все объяснил.

– Меня зовут Лилу! – сердито поправила девушка. – А тебя? А то этот мой тюфяк все – «бункерная», да «бункерная».

– Даша…

– Привет, Даша. Все, познакомил – вали, – оборачиваясь к Шелдону, скомандовала девушка.

Шелдон с заметным облегчением ретировался.

– Я тебе одежду принесла, – ставя на кровать рядом с Дашей увесистый тюк, объявила Лилу. – Инна сказала, Жека тебя черт-те в чем приволок. – Она с неодобрением оглядела Дашу. Вздохнула. – Блин, да что с них взять, с мужиков! Держи.

Сама Лилу была одета в брюки и яркую просторную тунику, похожий наряд Даша видела сегодня на Ларе. Девушка хлопотала, вынимая из тюка вещи, а Даша поймала себя на том, что плакать расхотелось. Кажется, ей нравилось у адаптов.

Остаток ночи прошел в суете – Лилу, говорливая и расторопная, отвела Дашу сначала в баню, потом в столовую, потом протащила по всему хозяйству, показав и ферму, и поля, и оранжереи, Даша за всю предыдущую жизнь столько не ходила. Под конец экскурсии она уже едва волочила ноги и с большим трудом сдерживала зевоту.

Вернувшись в комнату, залезла в кровать и тут же заснула.

Пекша. Ранее. 150 дней после возвращения. Кирилл

Толян, в отличие от многих своих бойцов, не погиб. Когда остатки его армии снова начали соображать, от ворот они, прихватив бесчувственное тело подонка-бункерного, поспешно ретировались. Приближался рассвет. На дневку остановились посреди деревни, когда-то большой, а сейчас необитаемой.

Место, бывшее до того как все случилось деревенской площадью, окружали по периметру три одноэтажных здания, на них даже сохранились вывески: два продуктовых и один хозяйственный магазин. Остатки Толяновой армии разместились внутри зданий. Окна бойцы закрыли защитной тканью и кое-как рассредоточились среди пустых прилавков. Толян с приближенными разместились комфортнее, в подсобке: там стояли небольшой диван, стол и стулья.

Полуживого Кирилла бросили на пол. После нескольких уколов он очнулся.

Мозги и тело слушались плохо, зато сердце колотилось, как бешеное – должно быть, ему впрыснули лошадиную дозу стимулятора. Каждый удар сердца разносился по организму, словно звон по пустой кастрюле. И каждый отзывался болью. Болело у Кирилла, кажется, все, что могло болеть.

– Зашевелился, падла, – услышал Кирилл ненавистный голос.

Его попинали в бок чем-то твердым – должно быть, ногой.

– Поднимите паршивца.

Усадили и окатили водой. Кирилл закашлялся, его вырвало. Равнодушно подумал: «Сотряс. Тяжелый». Словно со стороны себя наблюдал.

Его с руганью оттащили куда-то в сторону. Схватили за подбородок, заставляя разлепить глаза.

– Не соображает, падла! – зло бросил кому-то Толян. – Коли еще!

– Нельзя больше, – лаконично прокомментировал равнодушный голос, Кирилл узнал Интерна – личного медика диктатора. – Сдохнет. И так мотор на пределе.

Толян длинно выматерился. Снова схватил Кирилла за подбородок.

– В глаза смотри, падла!

Его ударили под ребра. Кирилл разлепил глаза. Взгляд фокусировался плохо, но тонкогубое мерзкое лицо и не видя, отлично представлял.

– Знаешь, гаденыш, что с тобой дальше будет?

Ответа Толян не дождался.

– На солнышко покатишься, загорать! Там как раз распогодилось.

Какая-то часть Кирилла равнодушно отметила, что в помещении и впрямь светло. Должно быть, на улице действительно показалось солнце.

Когда-то сама мысль о том, что один человек может выбросить другого под смертоносные лучи, довела его до отчаянных слез. Вспомнил, как полгода назад упрашивал Толяна не издеваться над связанным Рэдом… Должно быть, диктатор подумал о том же.

– Ты-то за Сталкера горой встал, – напомнил он. – Всего меня соплями забрызгал, умолял не трогать! И где теперь твой Сталкер? А?

Кирилл молчал.

– Думал, небось, швырнешь гранату, перебьешь моих – тут-то корова пекшинская тебе на помощь и кинется, – издевательски продолжал Толян. – А вот – хрен там! Хоть бы кто шевельнулся. Притаились за своим заборчиком, носу высунуть не посмели! А ты теперь помирай.

Кирилл молчал.

– А ты им еще лекарство тащил, с самого Новосиба, – с издевкой продолжал Толян. – Нет, чтобы мне припереть! Я-то благодарить умею.

Кирилл молчал. Он уже понял, что его кнутом и пряником сейчас снова будут вынуждать работать над мифическим «лекарством». И все с тем же равнодушием подумал, что повторное заключение у Толяна не вынесет.

Он не сможет снова сидеть взаперти, изображая бурную деятельность. У него не хватит фантазии на изобретение новых путей к спасению. На то, чтобы притворяться лояльным, а самому каждым нервом, каждую минуту ждать, что обман откроется. У него не получится дальше улыбаться «шуткам» Толяна – вместо того, чтобы съездить гаду по морде. И он не позволит больше хлестать себя плетьми. Никогда.

На солнце – значит, на солнце. Значит, так тому и быть. Он уже знает, какая это боль. И знает, что рано или поздно спасительное забытье настанет. А то, что после забытья в этот мир уже не вернется… Так, когда-нибудь все ведь умрут.

Люк погиб. И Сашка. И Гарри… И вряд ли им было менее больно, чем ему сейчас, и меньше хотелось жить.

Кирилл собрался с силами.

Старательно, хоть и не слишком умело – в походе не успел освоить это искусство как следует, а в Бункере подобные тренировки не допускались – плюнул в опостылевшую до смерти рожу. Твердо зная, что после такого оскорбления честолюбивый Толян настаивать на сотрудничестве перестанет.

***

Кирилл лежал на боку – на спине было слишком больно, взбесившийся Толян долго вымещал на нем злость – и смотрел в небо.

Небо было голубым. Таким внезапно голубым, что хотелось плакать, с легкими облачками, где-то высоко-высоко. Кирилл никогда раньше не видел такого неба. И облаков. Он даже на солнце попытался взглянуть, но не смог – слепило глаза.

Вокруг, между приземистыми зданиями, разрослись деревья. И старые, толстые, и совсем молодые. На ветвях проклюнулись из почек листья – яркие, зеленые. Их почему-то хотелось попробовать на вкус. Едва показавшиеся из-под земли травинки тоже были нарядно-зелеными. Среди травинок распустились желтые цветы с мягкими широкими листьями, Кирилл попытался вспомнить, как они называются, смешное какое-то название, но не сумел.

Привязанные к завалившейся ограде кони щипали траву. Красивые кони. Рыжие, вороные, гнедые. Щебетали невидимые птицы. Все было таким… настоящим, таким до невозможности сочным и ярким! Ничего подобного Кирилл не видел никогда.

Никакие лампы эти цвета не передадут, – думал он. Никакой, самый лучший, монитор не покажет. Как же жаль, что никто, кроме меня, этого не видит! Вот бы Ларе взглянуть. Вот бы было сейчас ахов и охов.

Кирилл догадывался, что сгорит медленнее, чем сгорел бы на его месте любой другой, чудо-порошок на какое-то время притормозит процесс. И спешил наглядеться на то, что видел – до того, как придет смертельная боль.

Он, кажется, даже ни о чем и не жалел. Разве что Лару бы увидеть напоследок. Посмотреть в ее веселые глаза, обнять, к губам прижаться… Только, конечно, чтобы Лара его увидела не таким, как сейчас. Не избитым, раздетым и связанным, а то еще расплачется.

Противно, что Толян услышит, как он будет кричать, но тут ничего не поделаешь. В таком состоянии никто с собой не справится, даже железный Рэд – и тот бы вопил, как резаный… Ну, и черт с ним. Краснеть от стыда в любом случае уже не придется.

Всплыли в памяти и начали крутиться в мозгу слова из горькой песни, услышанной когда-то от Музыканта на пароходе:

Глупый мотылек

Догорал на свечке.

Жаркий уголек,

Дымные колечки…

Картинка отчего-то помутнела и потемнела, перед глазами поплыли радужные пятна.

Умираю? – расстроился Кирилл. – Уже?.. Жаль. Вот бы еще полюбоваться на красоту вокруг, хоть несколько минут… Но его снова затошнило, и стало не до красоты. Бросило в жар, со лба хлынул пот, заливая глаза. Показалось, что слышит приближающийся стук копыт, отчаянные крики и выстрелы.

Глюки полезли, – равнодушно подумал Кирилл, – а может, я уже умер. Ну, и слава богу. До чего же устал.

Звездочка упала

В лужу у крыльца.

Отряд не заметил потери бойца…

С облегчением устремляясь куда-то, где наконец будет хорошо и спокойно, и не будет ни боли, ни страха, ни предательства, Кирилл уже не видел, как загороженные тканью окна располосовали яростные выстрелы. Как затрещали под ударами двери, впуская в убежище Толяна солнечные лучи и разъяренных атакующих.

Все это осталось где-то там – за чертой, к которой не хотелось возвращаться. И умирающего уже не интересовало.

Дом. 156 дней после возвращения. Даша

– Дашка, вставай!

Ее отчаянно трясли за плечо.

– Вставай, скорее!

– Что случилось?

Даша с трудом разлепила глаза.

Пошли четвертые сутки ее проживания у адаптов, и спала она в эти дни, как мертвая – через силу заставляя себя подниматься по сигналу будильника. Что такое бессонница, одолевавшая ее когда-то в Бункере – очень давно, еще до знакомства с Джеком, – и служившая Любовь Леонидовне серьезным поводом для беспокойства: «Григорий Алексеевич, ну неужели нельзя подобрать Даше нормальное снотворное? Она такая нервная!» – думать забыла. Здешние ночи проходили столь насыщенно, что, умываясь перед сном, Даша едва доносила до рта руку с зубной щеткой.

– Я проспала?

– Нет. – Рядом с кроватью стояла запыхавшаяся Лилу и совала Даше в руки одежду. – Собирайся, ехать надо!

– Куда?

– В Бункер.

– Зачем?

– Кореш твой помирает… Комбез где? Тут?

Лилу распахнула дверцы узорчатого шкафа и выдернула из него комбинезон, в котором Даша прибыла сюда. Саму Лилу тревожные события тоже явно застали врасплох: незашнурованные кеды были напялены на босу ногу, а под курткой мелькала пижама.

– Что?! – До Даши не сразу дошел страшный смысл. – Умирает? Кто умирает?

– Кореш твой, – повторила Лилу. Кинула Даше комбинезон. – Вставай! Скорее!