Вернувшись от Даши – бедняжка совсем расклеилась, – Елена Викторовна долго в задумчивости сидела на диване. Потом заставила себя подняться. Переоделась, поставила греть воду, чтобы заварить чай.

У нее в комнате давно жил принесенный сюда из институтской лаборатории, где когда-то работала, чайный набор: поднос, крошечные чашки и приплюснутый заварочный чайник. Набор был подарен сотрудникам лаборатории китайской делегацией задолго до того как все случилось. Он пылился на полке за стеклом. Елена наткнулась на чайник и чашки, когда разбирала уцелевшее оборудование. Подумала, что с ними в комнате будет уютнее, и забрала себе.

Еленину обстановку хвалили все обитатели Бункера. Кровать хозяйка отгородила раздвижной ширмой, поделив таким образом помещение на два: «спальню» и «гостиную». И ерунда, что в «спальне» умещалась только кровать – зато в гостиной стоял небольшой диван перед низким, покрытым скатертью столиком, а на противоположной стене, над рабочим столом с компьютером и бумагами, висела плазменная панель. Вадим и Любовь Леонидовна с удовольствием заходили к Елене выпить чаю – адапты привозили из Пекши ароматные сушеные травы, а иногда ухитрялись выкапывать «в завалах» настоящую заварку. Вадим уверял, что чай Елена готовит бесподобно.

Звать Вадима в гости сейчас не хотелось. Елену весь день грызла одна и та же мысль, и она страшно боялась, что на лице появится отражение этой мысли – хотя понимала, что такое вряд ли возможно.

На плазму Елена вывела любимую подборку, оперные арии. Всеми силами пыталась отвлечься, а голоса знаменитых когда-то певцов действовали умиротворяюще. В юности Елена обожала оперу.

Casta Diva, che inargenti

Queste sacre antiche piante

A noi volgi il bel sembiante,

– безупречным сопрано выводила на экране Рене Флеминг.

… Как этот адаптский паршивец догадался, что Елена не пьет антилав?! Откуда он мог узнать? И кому успел проболтаться? За работой, разговорами с Вадимом и душеспасительной беседой с Дашей Елена отвлеклась, а сейчас снова осталась один на один с гложущими мыслями.

Как он догадался?!

«Casta Diva» закончилась. Изысканную блондинку Флеминг на экране сменила жгучая брюнетка Каллас.

L’amour est un oiseau rebelle

Que nul ne peut apprivoiser,

Et c’est bien en vain qu’on l’appelle,

S’il lui convient de refuser…

Старинная черно-белая запись, Елена долго искала в архивах чистый, хороший звук.

Rien n’y fait, menace ou priere,

L’un parle bien, l’autre se tait:

Et c’est l’autre que je prefere, – беззвучно повторяла за певицей она. Русский перевод этой арии не любила.

В дверь постучали. Елена обрадовалась. Кто бы ты ни был, спасибо, что пришел! Все лучше, чем в сотый раз прокручивать в голове встречу с адаптом и пытаться понять, чем себя выдала…

Елена приглушила звук. Встала и открыла дверь.

– Здрассьте.

На пороге стоял адапт. Тот самый.

– Ты… – задохнулась Елена. – Что ты здесь делаешь?!

– Вопрос у меня, – спокойно отозвался адапт. – Важный.

Елена помедлила, мысленно сосчитала до десяти – это всегда помогало взять себя в руки.

– Что случилось?

– Ничего. Просто, спросить хочу. Впустишь или тут постоим? – адапт скрестил руки на груди, прислонился к косяку.

Елена сообразила, что выглядит это так, как будто она боится впускать его в комнату.

– Проходи. – Отступила в сторону.

Уговаривать себя адапт не заставил. Вошел, с интересом огляделся.

Уставился на экран.

– Ух, какая тетка! А чего так плохо видно?

– Это очень старая запись, – объяснила Елена, – пятидесятых годов прошлого века.

Оркестр за спиной Марии Каллас дружно взмахнул смычками.

– Чем это они машут? – Адапт склонил голову набок, разглядывая. Лицо его являло собой образец простодушия, кажется, и вправду никогда не видел оркестр.

– Это смычки, – объяснила Елена. – Специальное… м-м-м… приспособление для игры на скрипке. А скрипка – это…

– Знаю. Как гитара, только маленькая… Фига себе, сколько их там! – Адапт с интересом вглядывался в экран.

– Камерный оркестр. Двенадцать человек.

– Охренеть. Двенадцать человек одной бабе подыгрывают.

– Эту «бабу» звали Мария Каллас, – сердито сообщила Елена, – она была самой знаменитой певицей своего времени! Уверена, что любой из музыкантов почитал сопровождение за честь.

L’oiseau que tu croyais surprendre

Battit del’aile et s’envola…

l’amour est loin, tu peux l’attendre;

Tu ne l’attends plus, il est la!

Tout autour de toi, vite, vite,

Il vient, s’en va, puis il revient…

Каллас взяла самую высокую ноту.

– Не, ну поет-то круто, – согласился адапт, – только непонятно ни фига. Про любовь, поди?

– Почему ты так думаешь?

– А про что еще? – Адапт подмигнул Елене. – Не частушки ж матерные орать, с такой-то голосиной.

Он ухитрялся одновременно поглядывать на экран и перемещаться по комнате, осматриваясь. Двигался плавно, но почему-то напомнил Елене хищника на цирковой арене – такой же притворно медлительный и обманчиво мирный.

Щелкнул, выключаясь, закипевший чайник. Адапт оглянулся. Увидел крошечные чашки, фыркнул, но ничего не сказал. И уходить явно не собирался.

– Чего ты хотел? – Елена повернулась к полке, где хранила заварки.

Керамические банки и горшочки тесно прижимались друг к другу. Елена потянула на себя одну из банок, придерживая прочие. Обычно этот фокус удавался без труда, а сегодня все шло не так – вытягиваемая банка заставила упасть другую, стоявшую на краю полки.

Адапт быстро опустился на корточки. Поднял банку, потянулся за отскочившей крышкой. Заварки внутри оказалось немного, она почти не рассыпалась. А рука адапта, когда тянулся за крышкой, столкнулась с Елениной, та тоже машинально опустилась на корточки.

Пробормотала:

– Извини.

– За что? – Адапт, казалось, искренне удивился.

– Я тебя задела.

– Так и задевай на здоровье. Мне, может, понравилось? – Парень улыбнулся, протянул Елене руку ладонью вверх: – На, стучи еще!

– Не болтай ерунду. – Взгляд Елены невольно задержался на его руке.

Широкое мужское запястье, крепкие темные пальцы, иссеченные черточками – Елена знала, что это следы сюрикенов. Подумала почему-то, что вряд ли этот парень по мишеням промахивается. Ловкий он. И сильный, наверное, вон какие плечи…

Адапт выпрямился, закрыл банку крышкой, поставил на стол. Руки протянул Елене, помочь подняться. Вроде, естественный жест, но Елена заколебалась, не решалась ухватиться. Адапт ждал, глядя на нее. За деланным простодушием взгляда Елене чудилась насмешка. Пауза затягивалась.

«Да что за глупости!» – обругала себя Елена.

Взялась за руки парня. И, едва дотронулась, пронзило понимание – чего так опасалась.

Близость парня ее волновала. И она это, оказывается, с самого начала чувствовала, с того момента, как впервые его увидела.

Невольно вспомнился цепкий взгляд, окинувший при знакомстве ее фигуру. Сладкая волна, прокатившаяся по телу от этого взгляда…

– У тебя был ко мне вопрос, – поднимаясь и торопливо отстраняясь, напомнила Елена.

Пусть уже спрашивает и проваливает, чем дальше, тем все более неловко она себя чувствовала.

– Вопрос простой. – Адапт шагнул к ней, снова приблизившись на опасное расстояние.

Отступать было некуда, Елена уперлась голенями в диван. Собрав в голосе всю холодность, на какую была способна, обронила:

– Слушаю.

– Когда тебя в последний раз мужик обнимал?

Дожидаться ответа адапт не стал. Обнял Елену и поцеловал в губы.

Ее не целовали уже очень много лет. Так горячо и настойчиво не целовали никогда.

Губы ответили на поцелуй сами, и тело прильнуло к адапту само. Как же сильно ей этого не хватало, оказывается…

На недостаток мужского внимания синеглазая миловидная шатенка Леночка никогда не жаловалась, но предпочитала держать кавалеров на расстоянии, не позволяя лишнего никому. До серьезных отношений добралась с единственным мужчиной, за которого, хорошенько обдумав все «за» и «против», решила выйти замуж. Они уже и заявление в ЗАГС подали, а потом все случилось. И некому стало позволять или нет.

– Ты ведь нормальная, – отрываясь от губ Елены, жарко проговорил адапт, – я сразу срисовал. Ты хочешь, ты чувствуешь… Почему? Колеса не пьешь?

Вадима и Елену в Бункере называли «наша молодежь». Обоим в год, когда все случилось, едва исполнилось двадцать три. В большинстве же своем собравшиеся под землей люди давно перешагнули отметку «за тридцать».

Они оставили на поверхности слишком многое для того, чтобы пытаться начать личную жизнь заново. О судьбе жен, мужей, детей могли лишь догадываться. В такой обстановке ухаживания казались безнравственными, и разработанный Вадимом антилав сочли наилучшим выходом для всех.

– У меня аллергия на антилав, – вырвалось у Елены, – я не могу его пить.

Это было правдой. От аллергии на лекарственные препараты она и до катастрофы страдала. Обращаться с проблемой к Григорию показалось глупым, у врача и без того дел полно. К тому же, повышенной страстности Елена у себя никогда не наблюдала – так неужели не сможет совладать с плотскими желаниями самостоятельно, без химии? И до сегодняшнего дня ей это, кстати, отлично удавалось. Разве что присутствие Германа выбивало из колеи.

С Германом Елене хотелось заигрывать и по-дурацки хихикать. Сесть поближе, почувствовать твердое плечо. Даже грубость его не отталкивала, а скорее притягивала – слишком уж не похож был взрывной и горячий командир адаптов на спокойных, равнодушно-приветливых бункерных мужчин. Но Елена хорошо понимала, что ее связи с Германом, если таковая вдруг случится, в Бункере не поймут. Прежде всего, Вадим не поймет. И не простит, оттолкнет навсегда.

Вадим и Герман оказались слишком разными людьми для того, чтобы прийти к общему знаменателю. От прямого противостояния их удерживал только Сергей Евгеньевич, непостижимым образом угадывая и гася в зародыше любые конфликты… Нет. Потерять расположение Вадима – да что там расположение, искреннее восхищение, Вадим неоднократно объявлял Елену «лучшим другом» и «прекраснейшей из женщин» – она не могла. И встреч с Германом старалась избегать.

Сейчас обнимающий ее адапт показался Елене отражением Германа. Живым, плотским воплощением мечтаний…

– О как. – Парень провел руками по спине Елены. Тело тут же предательски отозвалось, изогнулось навстречу. – Сама, значит, не пьешь, а других заставляешь?

– Никто никого не заставляет, – пытаясь сопротивляться не столько адапту, сколько себе, пробормотала Елена. – Мы делаем это добровольно.

– Угу. Колхоз – дело добровольное… Ладно, мне ваши разборки побоку. – Губы парня заскользили по шее Елены, касаясь кожи поцелуями. Пальцы затеребили пуговицы на домашней блузке.

– Прекрати… – Слово выговорилось с трудом.

Елена боролась с собой. Мысли метались.

«Он мальчишка, вдвое младше тебя…»

«Ты с ума сошла, что ты делаешь…»

«Нельзя этого допускать…»

«Боже мой, как же сладко…»

L’amour est enfant de Boheme,

Il n’a jamais, jamais connu de loi;

Si tu ne m’aimes pas, je t’aime:

Si je t’aime, prends garde a toi!

– звенело с экрана.

Под последние звуки Хабанеры адапт оторвал Елену от пола и потащил за ширму.

***

– Да не скажу я никому! Не дергайся.

Жаркое безумие того, что произошло, постепенно отпускало. Тело Елены еще нежилось, адапт поглаживал ее по плечу, а разум потихоньку возвращался.

Елена нашла в себе силы отодвинуться.

– С чего ты взял, что я дергаюсь?

Адапт улыбнулся:

– Вот, с этого самого и взял. Злиться начала. – Удерживать Елену он не стал. Улегся на бок, подперев рукой голову. – Тяжело, небось? Столько лет без ласки?

Елена почувствовала, что краснеет. Потянулась к сенсору на стене, притушила свет. Оборвала льющийся из плазмы «триумфальный марш» Верди – бравурная, победная мелодия показалась издевательством.

– У меня есть моя работа. Она намного важнее… плотских удовольствий.

– Это вакцина ваша, что ли? Про которую бункерный все пел?

– В том числе. Из всех разработок вакцина – самая важная. Кстати, – вспомнила Елена, – когда увидишь Кирилла, передай, что мы с Вадимом Александровичем крайне недовольны! Человеку, считающему себя ученым, нужно поступать более осмотрительно. Подруги – подругами, но есть вещи, ради которых…

– О как, – нахмурившись, перебил адапт. – То есть бункерный, по-твоему, из-за Ларки свалил?

– Я была бы рада думать, что нет. Но пока все указывает на это. Письмо, которое он прислал – беспомощно расплывчатое, ничего из того, что мы бы уже не выяснили, Кирилл не сообщает. Два листа сплошной воды! Я понятия не имею, чем он у вас занят. Но впечатление, которое создается от его письма, – ерундой.

– А Ларке бункерный говорил, что и тот порошок, который из Нижнего приволокли, нормальный, – протянул адапт. – Вроде, допилить его маленько, и зашибись всё будет.

– Я слышала эту дичь.

– Это тебе Вадя сказал? Что оно дичь?

Елена рассердилась уже всерьез:

– Во-первых, Вадим Александрович! А во-вторых, у меня достаточный багаж знаний для того, чтобы делать собственные выводы.

– То есть, Вадя тебе на фиг не сдался? – Адапт заглянул Елене в глаза. – Ну, там, создаст он эту вакцину, все вокруг до потолка запрыгают, а Вадя на радостях с колес слезет и к тебе прибежит? На меня ты с голодухи кинулась – а там, поди, любовь до гроба?

– Не смей! – взорвалась Елена. – Что ты несешь?! – Лицо у нее горело.

– Угадал, стало быть.

Адапт легким движением поднялся. Застыл посреди комнаты, оглядываясь – нахально обнаженный, и не подумавший прикрыться. Шагнул к столику, налил в крошечную чашку воды.

Опустился перед кроватью на корточки, подал чашку Елене:

– На. А то, того гляди, глаза мне выцарапаешь… Да все, заткнулся! – предупредил он следующую Еленину фразу. – Слова больше про твоего Вадю не скажу. Могу вообще свалить, если надоел.

Ночник освещал голые темные плечи. Рука, подавшая Елене чашку, опустилась на ее колено. Скользнула вниз, вдоль лодыжки, легонько сжала щиколотку.

– Классные у тебя ноги…