В камере их заперли вместе. Кирилла предварительно отстегали – чтобы не буянил, наставительно разъяснил Толян. В Бункере у себя будешь на людей кидаться, а здесь чтоб тихо сидел, как мышь под веником! Давай, Лысый. Разъясни политику партии.

Боль была такая, что данное себе обещание не кричать, не доставлять Толяну удовольствия, Кирилл нарушил после первого же удара. Перед тем, как окончательно сомлеть, успел подумать, с каким удовольствием Толяна задушил бы.

А очнувшись в холодном и сыром помещении, голым телом на голых досках, обнаружил, что он не один. Рядом сидел Тоха, прижимая к заплывшему глазу металлическую кружку.

Свет проникал в помещение сквозь единственное окошко, прорезанное под потолком. Снаружи оно было забрано решеткой. Где-то в углу капала вода, отвратительно воняло сыростью. Это был не подвал – вроде того, в котором их с Рэдом и Джеком, не разобравшись, поначалу заперли в Новосибе, а самая настоящая тюремная камера.

Кирилл припомнил адаптские байки о том, что одним из ключевых объектов, освоенных Толяном в первые дни правления, стала знаменитая когда-то тюрьма. Тогда он друзьям не поверил. А сейчас подумал, что никогда больше в их словах не будет сомневаться.

Плохо тебе, дураку, было в Бункере, издеваясь над самим собой – в последнее время частенько так развлекался, – подумал Кирилл. Скучно! От приличий задыхался. За Германом рванул, как мышь в мышеловку. Друзей давно не видел… На вот теперь, жри по полной! Смотри только, не обляпайся. Такие кругом друзья, что куда деваться.

Он покосился на Тоху.

– Очухался? – отнимая кружку от лица, проговорил тот. Должно быть, заметил, что Кирилл пошевелился. – Одеваться будешь? – указал подбородком на сверток в углу.

Кирилл, присмотревшись, опознал свою футболку и куртку. Спина горела так, что не дотронуться. Тохе он не ответил, отвернулся.

Едва увидев предателя на пороге, понял, откуда Толяну стало известно, что отряд Сталкера уцелел и возвращается. Вот только не похоже было, чтобы Тохе за его услуги организовали тут такой же «полный шоколад», как самому Кириллу. Сидит ведь он почему-то здесь, а не с красоткой вроде Стеллы развлекается.

– Шкура-то у тебя не лопнула, – поглядывая на спину Кирилла, заметил Тоха. —Лысый это умеет – так, чтобы мозги от боли плавились, но без кровищи… Мастер, блин.

– Откуда знаешь? – откашлявшись, без особого интереса обронил Кирилл.

– Пробовал.

– Тоже «буянил»?

– К тебе идти не хотел.

Кирилл, не удержавшись, мстительно рассмеялся.

– Ну и дурак, – решил он. – Так бы один я тебя отмудохал, а так еще и от Лысого огреб.

На это Тоха ничего не ответил.

– Ты бы оделся, – помолчав, миролюбиво посоветовал он. – Холодно тут, голышом-то загорать.

И то верно. Холодно.

Кирилл, стиснув зубы, сел. Дотянулся до одежды. От вопроса, в расчете на то, что сосед по нарам знает больше, чем он, все-таки не удержался:

– Надолго нас сюда?

– Толян сказал, сутки помаринует, чтобы в ум пришли. А потом выпустит, если бычить не будешь.

– Не буду, – пообещал Кирилл, – хватит с тебя. Пусть выпускает.

Злость и в самом деле куда-то ушла. Избавиться от общества Тохи по-прежнему хотелось, а бить предателя – уже нет.

– Ему скажи… – Тоха отвернулся.

Какое-то время сидел молча, а потом принялся негромко насвистывать.

Это казанский здорово умел, обладал, в отличие от Кирилла, музыкальным слухом. Все, показанные когда-то Джеком, птичьи сигналы освоил влет, Кирилл Тохиным способностям в свое время завидовал.

«…Дрем-лет при-тих-ший, – разобрал вдруг высвистываемую мелодию он, – се-вер-ный го-род… Низкое не-бо над го-ло-вой…»

Вспылил:

– Заткнись!

Знакомая мелодия их с Тохой странным образом сближала. А Кирилл не хотел иметь с гадом ничего общего.

Тоха опасливо замолчал. Но ненадолго, через пару минут снова начал свистеть. Гораздо тише, и что-то, уже не знакомое Кириллу.

Ладно, фиг с ним. Пусть резвится. Все лучше, чем слушать, как с потолка вода капает…

Кирилл, покряхтев, улегся на доски. Пристроил под голову согнутую руку, и, слушая заунывный свист, почти задремал – когда обострившееся в адаптском обществе чутье заставило открыть глаза.

Тоха стоял над ним. В первый момент Кирилл снова едва ему не врезал.

«Чего тебе?!» – почти вырвалось у него, но Тоха, не прекращая свистеть, поднес палец к губам. И, вместо мелодии, изо рта вдруг вырвалось воронье карканье.

Кирилл подпрыгнул, взвыв от боли в потревоженной спине. Тоха обвел рукой помещение и похлопал себя по ушам. Требовательно кивнул Кириллу, явно вынуждая к каким-то действиям.

– Ты охерел, казанский? – бросил Кирилл.

Он тоже машинально оглядел стены и потолок камеры, хотя понимал, что подслушивающее устройство, о котором его только что весьма прозрачно предупредили, вряд ли заметит.

– Повеселить тебя решил. – Веселья в глазах Тохи не было ни на грамм. Только злость и лихое отчаяние, вороний крик на адаптском языке означал: «Опасность!» – Ну, насовал ты мне – понимаю. Дальше-то чего бычишься?.. Не чужие, поди. На одного хозяина теперь пашем. Вместо того, чтобы на нарах париться, лучше б посидели, как люди.

– … я таких людей, – припомнив адаптскую лексику, сообщил Кирилл.

Он уже понял, что Тоха сейчас работает на прослушку и старается убедить Толяна в его, Кирилла, лояльности. Судя по вороньему карканью, от того, насколько правдоподобно они сейчас разыграют спектакль, зависит многое. Тоха достаточно времени провел с отрядом, чтобы запомнить, в каких случаях допустима подача такого сигнала.

Кирилл ломался и обижался, Тоха уговаривал «забить на старое» и дружить. В конце концов, Кирилл «сдался» – надеясь, что получилось искренне. Что за цель преследует Тоха, предупреждая его, решил узнать позже. И даже, неся вслух ворчливую чушь, успел прикинуть, как.

***

О том, что Веры больше нет, Тоха узнал от Джека. Казанский сопровождал бригаду, перекрывшую главную дорогу, отряд Сталкера ждали отсюда. Не думали, что Рэд рискнет тащить телегу по «дальняку» – раскисшей от дождей, испещренной ямами «трассе второстепенного значения», как она когда-то называлась. Засаду «на дальняке» Толян поставил для подстраховки, полтора десятка не самых лучших бойцов. Благодаря чему адапты и сумели пробиться.

Когда с объездной прискакали за подмогой, Тоха ринулся в бой в числе первых. При помощи еще одного бойца сумел справиться с Джеком. Пока вязал бывшему приятелю руки, тот насмешливо бросил:

– Зря пыхтишь, братишка! Сестренки-то тебе не видать.

Больше Джек ничего сказать не успел, потому что разъяренный Тоха набросился на него – еле оттащили, – а потом их, вместе с Олесей и Гарри, уволокли к Толяну.

Избивали на совесть, требуя информации про «лекарство». Но, по рассказам наблюдателей, Джек над допрашивающими, когда ему позволяли говорить, откровенно издевался, а Гарри каменно молчал, не проронив ни слова.

Олесю, убоявшись гнева Германа, не трогали. Да и парней, выпустив пар и убедившись, что побоями ничего не вытрясти, мучить «по-взрослому» Толян запретил. Он уже знал, что Кирилл жив, двое из засады на объездной уцелели и в один голос твердили, что удирающего верхом, за спиной у «докторши» бункерного видели. Уронить его с лошади выстрелом не сумели. Кинулись в погоню – не догнали.

Толян нерадивых догоняльщиков со злости пострелял. А пленных мутантов велел оставить в покое, покуда насмерть не зашибли, и стал ждать Германа. Долго томиться командир Толяна не заставил. Что было дальше, Кирилл знал.

«Чего ты от меня хочешь?» – быстро набрал на клавиатуре он.

Шлепнул по столу костяшкой домино:

– А мы – вот так!

Они с Тохой сидели на кухне у Кирилла. Стелла спала прямо за столом. К визиту казанского Кирилл подготовился, полночи в лаборатории мастерил снотворное. Проснувшись, Стелла будет думать, что задремала всего на минуту. Мысль про компьютер для обмена информацией и игру в домино в качестве маскировки пришла в голову еще в камере.

Тоха, в отличие от Кирилла, печатал медленно. Хорошо, что вообще оказался грамотным.

«Штоб ты ксвоим ушол», – пропыхтев над клавиатурой не менее трех минут и утирая со лба пот, сообщил он.

Интересно…

– Рыба! – вспомнил о маскировке Тоха, ударяя по столу костяшкой. – Чё, бункерный, еще сыграем?

Он больше не отводил взгляд, как когда-то в походе, в то время Кирилл приписывал это стеснительности, и даже, дурак, сочувствовал Тохе. Светлые адаптские глаза, правый – из-под изуродованного шрамом века, – смотрели твердо и уверенно.

«С чего вдруг такое участие?»

«Ты мне нош тогда аставил и верку личил а толян если незделаиш ликарсво тибя грохнит»

Эта длинная фраза заняла еще больше времени. Закончив, Тоха подумал, строго посмотрел на Кирилла и припечатал к написанному три восклицательных знака.

***

Про то, как они встретились с Верой, Тохе рассказала Олеся. Подлецу-красавчику Тоха не доверял, а вот нюхачка, по его наблюдениям, врать не умела.

Пленных, поджидая Германа, держали в камере. Если верить слухам, сбежать из знаменитой тюрьмы, за всю историю ее существования, не удавалось никому, и сторожа особо не парились. За бутыль самогона позволили Тохе – не заходя, через окошко в двери, – побеседовать.

Тоха опасался, что Олеся откажется разговаривать, но нюхачка, подчинившись приказу Джека – «Говори-говори, – мстительно проворчал тот, – чтоб этому козлу помирать не скучно было», – рассказала все.

Как Верка выследила отряд и убила Сашку. Как пошла вместе с ними проводницей. Как бункерный лечил Верку, заступался за нее. Как уговорил Сталкера забрать девушку с собой. Как они встретили «вояк», и сестру убило осколком гранаты.

«В Омске пацан есть, Васька, – без выражения закончила Олеся. – Он нашим помогал ее хоронить. Нас с Жекой увезли, я ранена была, а он остался. Может, даже место вспомнит, где закопали». Она замолчала.

«Васька-то, может, и вспомнит, – донесся до Тохи насмешливый голос, – только, чует мое сердце, рассказывать будет некому! Теперь уж этот гад Толяну на хер не упал. Небось, руки об него марать и то не захочет, траванет, как крысу, и всех делов… Слышь, урод?!»

Но Тоха уже отошел от двери.

Ноги едва держали, и шагал он через силу. Куда угодно, только подальше от чужих глаз.

Забрел в нежилой переулок, опустился на корточки, привалившись к стене. Откинул голову назад, ударился о кирпичную кладку. Не помогло. Кулаком по стене врезал – тоже не помогло.

Верки больше нет. Нет!!!

Четыре месяца прошло с тех пор, как ее похоронили. Где-то, в тысяче километров отсюда. Рядом с неведомым гарнизоном.

Нюхачка не обманула, Тоха знал. И все обещания Толяна вернуть сестру «после дождей, когда дорога встанет», – пустой звук. Как можно вернуть ту, которой больше нет?! И бежать отсюда, получается, некуда и незачем. После того, что он сделал – предал сначала Сталкера, всеобщего благодетеля, а потом Женьку, известного добряка и лучшего охотника, от Талицы до Нижнего, – Тоху люто ненавидели везде, в любом цивильном поселке сочли бы за счастье расстрелять.

И ни одна стая Диких его не примет. Корявый тогда, в обмен на Женька́, пустил перекантоваться, но потом велел «валить во Владимир и больше не отсвечивать». Пахан до сих пор был зол, из-за взрыва на отмели. Не убил только потому, что опасался гнева Толяна. Среди Диких прошел слух, что Тоха «беду притягивает», с такой репутацией ни в одну стаю соваться не стоило.

Тоха выл, привалившись к стене. Не как волки, что ждали его когда-то под деревом – те с нетерпением выли, с надеждой. А ему одного хотелось – сдохнуть. Закрыть глаза и никогда больше в этот мир не возвращаться.

Не сдох. Как-то жил потом, зачем-то. Ел, спал. Была возможность – напивался. Толян его на слом работать пристроил, чтобы попусту груши не околачивал. Весть о том, что Герман привез во Владимир оглушенного бункерного, Тоха выслушал равнодушно.

Ну, привез. Жив пацан – хорошо. Он ему зла-то никогда не желал, он Верку спасти хотел. И сталкеровских бойцов теперь на волю отпустят. А то, что очкарик до свободы не дожил, так это они сами виноваты, Толян предупреждал, что будет, если сбежать попытаются.

Через неделю диктатор вызвал Тоху к себе.

– Вы же с бункерным, вроде, кореши были, – напомнил он. – Давай-ка, навести паца…

– Нет! – вырвалось у Тохи. Громко, быстро, он и дослушать Толяна не успел.

Диктатор подозрительно нахмурился:

– Почему это?

Тоха опомнился, взял себя в руки. Скорчил унылую рожу.

– Да что толку, к нему ходить? Он со мной здороваться-то не станет, сразу по морде двинет.

Тоха знал, что двоих из засады на дальняке убил бункерный. И еще одного тяжело ранил. В том, что за эти месяцы боевые навыки хилого когда-то «пацанчика» вполне могли сравняться с его собственными, не сомневался. Но останавливало не это.

Правду Тоха не сказал бы Толяну даже под пытками. Правда заключалась в том, что ему отчаянно не хотелось встречаться глазами с Кириллом. Ни за что и никогда!

Среди Диких бытовало мнение, что то, что случилось, устроили «яйцеголовые», экспериментаторы хреновы. А теперь, понимаешь, сами под землей засели и живут припеваючи, а простые люди тут, как мухи, мрут. Если «цивильные» были Бункеру благодарны – за лекарства, генераторы, защитные комбинезоны, – то Дикие подземных жителей ненавидели. От нападения Бункер спасало лишь то, что самый тупой Дикий понимал: хоть ты тысячу бойцов к люку пригони, умникам любые их выходки – что слону дробина.

Тоху выкрали из родного дома в возрасте, уже вполне сознательном, и ненависть новых соплеменников к Бункеру он впитать не успел. Относился к его обитателям, в общем, равнодушно. Когда Корявый пообещал самому своему шустрому и удачливому шпиону вернуть сестру в обмен на какого-то бункерного задохлика, обрадовался такой перспективе до смерти. Он ведь не знал тогда, кто украдкой обронит нож на болоте. И кто заступится за сестру перед Сталкером, тоже не знал.

Три месяца назад, пробираясь с добытыми вестями к Толяну, уколы совести Тоха в себе давил. Помнил, что спасает Верку, дороже которой никого нет. Даже насмехался про себя над бункерным – вот же дурачина жалостливая! А сейчас тот оброненный нож его будто по сердцу резал.

Толян уговаривать Тоху не стал, просто позвал Лысого с плетью. И пригрозил, что это еще цветочки, в следующий раз казанский отсюда своими ногами не уйдет. И потопал Тоха «в гости».

Он уже тогда решил, что поможет бункерному бежать. Помнил Кирилла таким, каким тот был на поляне в лесу. А увидев хмурого темнокожего парня, обернувшегося из-за стола, в первый момент его даже не узнал.

Поняв, что это все-таки бункерный, и увернувшись от первого удара, Тоха успел подумать, что теперь ему, чтобы умника в захвате удержать, из штанов пришлось бы выпрыгнуть. И что зря он сомневался – такой парень уже ни перед чем не остановится. Все, чего Тоха хотел, оказавшись с бункерным в камере и дожидаясь, пока тот очухается – это понять, готов ли умник рисковать, чтобы сбежать отсюда.

Про себя-то он, еще корчась под ударами плети, твердо все решил. Так мерзко, как здесь, ему нигде не будет. Раньше из-за Верки себе на горло наступал, а теперь – ради чего перед Толяном стелиться? Чем так жить, пусть уж лучше бывший приятель красавчик пристрелит, глядя в глаза, или Сталкер шею свернет.

Тоха хорошо понимал, что этот, новый, бункерный вряд ли ему поверит. Но другого выхода у парня нет. Тоха хорошо запомнил угрюмые слова Толяна:

«Смотри мне, раскрути умника на базар! Пустой не возвращайся. А то от Стелки-дуры пользы, что от свиньи в балете. Он с ней словом-то не перемолвился, молчит, как пень. Уткнется, говорит, в свой ящик и печатает. Что печатает – хрен его поймет. Может, по делу, а может, и фуфло крутит… Думает, я поумнее его не найду!»

И сомнений в том, что Толян настойчиво ищет «поумнее» – человека, у которого хватит знаний проверить, чем на самом деле занят Кирилл, – у Тохи не было.