Введение «сухого закона» в России в начале Первой мировой войны вызвало противоречивую реакцию со стороны иностранных государств. Министр финансов П.Л. Барк отметил по этому поводу следующее: «22 августа (4 сентября) последовало краткое правительственное сообщение о том, что казенные винные лавки и питейные заведения будут оставлены закрытыми не только в течение мобилизации, но на все время военных действий. Этим скромным сообщением ограничилось правительство, осуществившее в действительности необычайную реформу всего бюджета, на которую до этого времени не хватало смелости ни у одного русского министра финансов и о которой лучшие умы Запада могли лишь мечтать, не располагая силами и средствами для проведения ее в жизнь. Вскоре, в сентябре 1914 г., государь, отвечая на телеграмму почетного председателя Общества трезвости, великого князя Константина Константиновича, упомянул, что он предрешил запретить навсегда продажу водки. Решение, принятое государем в области питейного дела, произвело ошеломляющее впечатление за границей. Вначале многие не хотели верить появившимся в печати сведениям, что Россия, во время тягчайшей войны, требующей напряжения всех финансовых сил, отказалась от главного источника своего бюджета и что русское правительство, по повелению монарха, решило пожертвовать огромными питейными поступлениями во имя утверждения в народе трезвости и подъема народного благосостояния. Когда же сведения, по проверке, оказались правильными, вопрос этот стал горячо обсуждаться в печати всех стран, и по нему образовалась целая литература. Многие заграничные органы посылали специальных корреспондентов в Россию для ближайшего ознакомления на месте со всеми обстоятельствами, вызвавшими принятое решение, и с последствиями проведенных в жизнь мероприятий. Из самых отдаленных частей света как, например, из Австралии, стали поступать ко мне запросы, действительно ли мне удалось осуществить на деле закрытие питейных заведений и в какой мере это отразилось на жизни и благосостоянии народа. Особенный интерес к этому вопросу проявили общественные круги Соединенных Штатов и государственные деятели в Англии. Во время моих трех поездок в Париж и Лондон, в течение 1915 г. и 1916 г., мне приходилось давать подробные ответы на целый ряд вопросов, которые мне задавались журналистами, общественными деятелями и членами правительств союзных и нейтральных стран по поводу осуществления у нас питейной реформы. Даже в тех государствах, которые сами имели богатый опыт в деле борьбы с алкоголизмом и где строжайшими мерами, направленными к сокращению потребления вина, были достигнуты огромные результаты по искоренению пьянства, интерес к нашей реформе был очень велик. Так, например, при проезде моем через Норвегию, во время краткой остановки в Христиании, один местный журналист имел со мной продолжительную беседу на эту тему и просил разрешения изложить ее с большой подробностью в своей газете»[626].

Было и другое отношение к «сухому закону» в России. «В Англии Ллойд Джорж высказал мне свое восхищение по поводу проведенной нами меры и искренне сожалел, что влиятельные круги в парламенте очень заинтересованы в поддержании винокуренной промышленности, вследствие чего он не имеет никакой надежды провести через Палату общин какие-либо решительные мероприятия для сокращения потребления спиртных напитков и может лишь ограничиться самыми скромными попытками в деле борьбы с этим губительным народным злом. В своей речи в Палате общин Ллойд Джорж выразил свое восхищение нашим усилием в следующих выражениях: „Одним росчерком пера Россия в начале войны необычайно увеличила свои ресурсы, прекратив продажу спиртных напитков. Трудно себе представить, что благодаря этому она увеличила свою продуктивность на 30 и даже на 50 процентов, как будто бы прибавился целый миллион рабочих рук к ранее существовавшим и это без увеличения расходов на их содержание. Каковы бы ни были разрушения в стране в связи с войною, Россия более чем предупредила урон от них актом национального героизма и жертвенности“. Другой выдающийся государственный деятель, лорд Рэдинг, в то время министр юстиции (впоследствии вице-король Индии), поздравил меня с успехом и сказал мне, что в Англии благородный почин России произвел большое впечатление и король Георг V захотел показать личный пример в воздержании от крепких напитков, отказавшись от их потребления при дворе на время военных действий; этот красивый жест, однако, нашел мало подражателей в стране и, по его, лорда Рэдинга, мнению, едва ли в Англии возможны какие-либо радикальные меры по борьбе с пьянством. В стане наших противников коренная реформа нашего бюджета произвела, конечно, обратное действие страшного недовольства. Еще до войны мне неоднократно приходилось видеть в различных немецких юмористических журналах крайне оскорбительные для русского самолюбия изображения нашего „пьяного бюджета“. Русский мужик непристойного вида с бутылкой водки в руке – вот было обычное изображение государственного и народного хозяйства России. На этой бутылке водки, совращающей и управляемых, и управителей, основывалась, между прочим, главная надежда германцев на быстрое окончание войны на Восточном фронте. Быстрота нашей мобилизации, блестяще проведенной отчасти благодаря запрещению продажи водки, явилась для них откровением, а засим решение правительства не возобновлять продажу крепких напитков лишало их надежды на дезорганизацию русских рядов алкогольным ядом. Германская пресса не могла скрыть своего негодования по поводу принятых в России мероприятий, разбивавших германские иллюзии, и в разных органах появились самые нелепые статьи с критикой по адресу русского министра финансов. Эти нападки в корне противоречили предыдущим (еще в мирное время) осуждениям нашего пьяного бюджета и ставили германскую прессу в щекотливое положение, явно обнаруживая озлобление немцев оттого, что их расчет на пьянство во время мобилизации и в дальнейшем во время военных действии не оправдался»[627].

Военный корреспондент и публицист И.Г. Эренбург встретил начало Первой мировой войны во Франции. «Это было второго августа в день объявления войны. Пробираясь из Голландии в Париж, я должен был пешком перейти французскую границу. Светало. Мы шли полями, меж золотой тяжелой пшеницы. Пели жаворонки. Мои спутники, призванные мобилизацией французы… Солдаты запели „Марсельезу“. Начались баснословные рассказы о первых битвах, о тысячах убитых, то испуганные, то хвастливые. Навстречу прошли беженцы-немцы с ребятишками, с узлами, спешившие убежать из Франции… В последний раз я оглянулся назад на белую дорогу, наклоняющиеся к земле хлеба, на далекий дымок деревушки. Я не знал тогда, что через несколько дней снаряды сожгут эту ферму и конница вытопчет эти поля… В нашем „Телятнике“ жарко. Человек тридцать зуавов (зуав по-алжирски – стрелок, легкие пехотинцы в необычной яркой униформе, которых набирали из неблагополучных слоев общества и бросали в самое пекло сражений. – Прим. автора). Они все время пьют красное вино. Каждые четверть часа навстречу нам ползет воинский поезд – солдаты, высунувшись из вагонов, что-то кричат. На станциях толпы уезжающих. Проводы. Нашим зуавам подают все новые бутылки. Мы ползем тихо, и паровоз заунывно стонет. На перронах, на насыпях, у шлагбаумов стоят заплаканные женщины и машут платочками. Кто-то написал мелом на нашем вагоне: «Train de plaisir pour Berlin» («Веселый поезд до Берлина». -Прим. автора), но никому не весело. Пьют и поют: „Мариетта, Мариетта“… Ошалевшие от вина, от жары, от крика, не знают, не думают, не помнят. Война? Берлин? Смерть?.. Чорт возьми, еще литр! Только бы не думать. „Мариетта! Маленькая Мариетта!“…А злое, беспощадное солнце льет тяжелый зной. В Париже смятение. Весь город на вокзалах. Бумажные флаги и бравурные песни, и шутки через силу, и слезы. Закрыты магазины. В восемь запирают кафе. Кто еще может торговать, работать, веселиться? Вот плачет старушка мать: „Обоих, обоих…“»[628].

По сведениям И.Г. Эренбурга, от войны во Франции пострадало очень много населенных пунктов и их жителей, но часть людей к этому приспособилась и более или менее сносно жила даже в прифронтовой полосе. «Альберт. Вернее то, что было год тому назад Альбертом. Развалины домов, лавок, церквей. Напротив собора кабачок „Lion d’Or“ («Золотой лев». – Прим. автора) – красный двухэтажный дом. Верхний этаж сбит снарядом. Внутри кровати хозяйки и четырех ребят. Когда начинается обстрел, вся семья переселяется в погреб. Я пью скверное кислое винцо и беседую с хозяйкой. „Как живете, madameT'. „Да разве это жизнь, monsieur?'. „За это вино я заплатила сто шестьдесят франков гектолитр. И вы хотите, чтобы я жила? И еще надо достать его. На прошлой неделе я привезла из Амьена две бочки и под такой огонь попала“. Мог весь товар пропасть. „А как с обстрелом?“. Хозяйка зевает, голос ее становится вялым. „С обстрелом? Да, конечно, это очень неприятно. Вы видели изменение в нашем доме. Но, с другой стороны, я не могу пожаловаться: теперь фронт ближе, и посетителей больше. За день торгую на двести, а то на триста франков. Хотите еще стакан?“. У нее лицо самой обыкновенной крестьянки, с наивными, слегка коровьими глазами. Она алчная „спекулянтка“ – следует негодовать. Перед ее храбростью следует преклониться. Она любит самое ничтожное в мире – стофранковые бумажки. Она радуется тому, что немцы продвинулись вперед – бойчее идет торговля. Она боится за вино и за деньги, но не думает ни о себе, ни о детях. Ее можно презирать, и все же она победила смерть»[629].

Что же говорить о городах в прифронтовой полосе? «Марселю война принесла не снаряды, но золото. Он обратился в огромный постоялый двор. Видны только невольные гости: негры, арабы, англичане, малайцы, сербы, индусы, аннамиты, русские. В трамваях, на вокзалах – объявления на семи языках. Впрочем, все понимают друг друга, разговаривая руками. Я приехал ночью и с трудом отыскал комнату. Все частные дома обратились в гостиницы. Хозяйка спокойно, деловито объявила: „Комната – пять франков. Если хотите подушку – еще двадцать су. Если хотите, чтобы я спала с вами – еще луи. Это обыкновенная добродетельная мещанка. Но „теперь война“ – все зарабатывают, не она одна. С мадагаскарцами или с тонкинцами – не все ли равно? Прохожу по улицам… Я никогда не видел города, где бы столько торговали. Магазины, лавки, палатки, лотки. Торгуют снедью и драгоценностями, щитами, „предохраняющими от пуль“, и непристойными карточками. Торгуют все, кто умеет считать монеты. В каждом доме ресторан, или бар, или притон»[630].

Что же касается той территории Франции, на которой не было военных действий, то, по отзывам российской печати, на ней продолжали функционировать фешенебельные рестораны. «Самым модным и самым дорогим, а также и самым популярным из числа французских курортов считается Aix les Bains. Прелестный курорт этот расположен в южной Франции, в департаменте Haute Savoy, на берегу озера Bourget. В Aix les Bains едут и настоящие больные, и те, которые хотят весело и интересно провести несколько летних недель. Великолепные комфортабельные отели, чудные места для гуляний, два шикарных казино – могут вполне удовлетворить самого требовательного посетителя этого курорта. „Grand Casino“ посещается более солидной, великосветской публикой, в то время как второе казино „Villa des Fleurs“ собирает в стенах своих веселую молодежь, ищущую развлечения в стиле „modern“ (современность). И здесь, и там ежегодно устраиваются концерты с участием лучших артистических сил Франции, и здесь, и там танцуют, играют и поют, едят и пьют, одним словом, веселятся, как только можно веселиться. На несколько летних месяцев переносится в Aix великосветский Париж со всем своим шумом и весельем. Первоклассным отелем… считается Splendid-Hotel; там баснословно дорогие цены; в этом отеле живут преимущественно американцы и англичане. С не меньшим почти комфортом устроены также Grand Hotel d’ Aix, Hotel de I Europe и другие. Комнату в 15–20 франков в день можно получить в прекрасном отеле Du Mont-Blanc или Villa Dayand. В самом дешевом пансионе приходится платить от 10 до 12 франков в день»[631].

В январе 1915 г. в российской периодической печати появилось короткое сообщение, о запрещении абсента во Франции: «Телеграфные известия из Парижа гласят, что декретом правительства Франции воспрещена на все время войны продажа таких сильноалкогольных напитков, как абсент и т. п. Торговли остальными, более слабыми по алкоголю, напитками декрет совершенно не коснулся»[632]. Французское правительство считало, что его распитие ослабляет население и волю к победе. Этот напиток называли «зеленой феей» или «дьяволом в бутылке». Французское название происходит от греческого слова absinthe, которым греки обозначали не столько опьяняющий напиток, сколько лекарственное средство, производящееся путем вымачивания листьев полыни в вине или спирте. Гиппократ прописывал эту настойку при менструальных болях, анемии, ревматизме и желтухе. О лечебных свойствах полыни упоминают древние тексты, относящиеся к 1500 году до н. э., например, древнеегипетский папирус Эберса (1550 г. до н. э.).

Первый абсент, в состав которого входили зеленый анис и фенхель, был изготовлен в XVIII в. Его разработал в 1792 г. французский врач Пьер Ординер, живший в городе Куве (Швейцария). Рецепт позже перешел к сестрам Энрио, которые стали продавать его как лечебный эликсир. Затем у них формулу приобрел в 1797 г. некий предприниматель Дюбье. Он совместно с родными открыл свою винокурню по производству напитка. Дело пошло, и в 1805 г. они открыли вторую винокурню в Понтарлье. Их изделие было одним из самых популярных в стране.

В 1840-х гг. во время колониальных войн в Северной Африке зеленый напиток был в пайке каждого солдата. Считалось, что он дезинфицирует и защищает от малярии и дизентерии. Привычку переняли колонисты, а затем и другие французы. Абсент стал столь доступен в общественных заведениях к 1860-м гг., что время после 5 часов вечера получило свое название – I'Heure verte («зеленый час»). Напиток употребляли все слои населения – от Ван Гога, Тулуз-Лотрека, Дега, Моне, Пикассо, Ги де Мопассана до простых рабочих. В 1870-х гг. виноградники пострадали от нашествия насекомых, тогда цена на вино и виноградный спирт выросла, поэтому абсент начали делать из промышленного этила. За несколько лет потребление абсента выросло в 30 раз, и его начали называть «безумием в бутылке». Из-за этого молодые француженки часто умирали от цирроза. Напиток популяризировали деятели искусства, которые были его поклонниками. К 1880-м гг. массовое производство повлекло за собой резкое падение цен, и к 1910 г. французы употребляли 36 млн литров абсента в год. Вина у них уходило 5 млрд литров ежегодно.

Фабрика «Перно» к 1896 г. производила 125 000 л абсента в день! Все шло как по маслу, пока 11 августа 1901 г. в фабрику не ударила молния. На территории было так много алкоголя, что на тушение пожара потребовалось несколько дней. Возможно, пожар был бы страшнее, если бы один из рабочих не догадался выпустить огромные резервуары абсента в протекавшую неподалеку реку. После этого ее воды приобрели желто-зеленый цвет, а исходивший из нее запах алкогольных паров напоминал дыхание пьяницы и слышался на целые мили.

Массовый алкоголизм среди французских рабочих и значительные недоборы в армию по причине общего ухудшения здоровья призывников (это связывали с повсеместным употреблением абсента) накануне Первой мировой привели 16 августа 1914 г. к попытке Палаты депутатов Франции запретить продажу абсента на основании опасений, «что пьющие пиво тевтонцы истребят пьющих абсент упадочных французов». Тогда же был распространен военный плакат, на котором женщина в характерной для немецких войск остроконечной каске занята приготовлением абсента. В марте 1915 г. при поддержке так называемого «винного лобби» во Франции была запрещена не только продажа, но и изготовление абсента. Запрет на абсент во Франции сняли только в 2011 г.

Война между Францией и Германией официально началась 3 августа 1914 г. Накануне Первой мировой войны во французских сухопутных войсках был в ходу принцип «самообеспечиваемости» подразделений ротного-батальонного уровня в бытовых вопросах. Приготовлением пищи, стиркой, уборкой казарменных помещений и даже ведением текущей документации занимались сменные наряды, назначаемые в данной роте или батальоне. В мирное время французская военно-кулинарная самообеспечиваемость работала отлично. В местах постоянной дислокации войск в казармах имелись удобные и полностью оборудованные кухни и хлебопекарни. Выступая в летние полевые лагеря или на учение, каждое отделение распределяло по индивидуальным выкладкам свое кулинарное снаряжение – «супный» котел, разборную жаровню для варки кофе, набор кастрюль и сковород, черпаки, брезентовые ведра для воды и т. д.

Это заметно утяжеляло «вьюк» французского пехотинца, в походе тащившего на себе не менее 27–28 кг. Кроме того, каждый fantassin (пехотинец) располагал собственным «обеденным прибором» – компактным и демонстрировавшим несомненное влияние чисто французской застольной эстетики. Солдатский котелок в форме усеченного конуса с крышкой на цепочке носился пристегнутым к крышке ранца. В нем помещались небольшая кофемолка установленного образца 1896 г. и металлическая кружка вместимостью 250 мл, повторявшая в уменьшенном виде форму котелка и снабженная изогнутой ручкой. В заплечном же ранце у каждого пехотинца Французской республики хранился уставной суконный чехол с вилкой и ложкой. Столовых или консервных ножей солдатам не полагалась, однако большинство из них, крестьянские парни, приходили на службу с собственными складными ножиками, без которых невозможно представить себе французского фермера, а остальные могли приобрести эти приборы в ближайшей лавочке.

И, наконец, на правом боку помещалась литровая металлическая фляга образца 1877 г. с двумя горлышками – широким и узким, «питьевым», обтянутая тканью серо-синего цвета и крепившаяся на кожаном ремешке через плечо. Изредка для быстроты использования кружку привязывали к фляге на шнурке или цепочке.

С началом Первой мировой войны французские интендантские и тыловые службы были поставлены в совершенно новые для них условия работы. За несколько месяцев численность вооруженных сил метрополии Франции увеличилась за счет мобилизации и прибытия колониальных войск с 823 до 3 млн 723 тыс. бойцов, или «едоков» – интенданты официально использовали этот более актуальный для них термин. Кроме того, французам предстояло кормить многочисленные союзные контингенты: бельгийскую армию, поступившую на французское довольствие после того, как почти вся территория Бельгии была захвачена германцами; эвакуированные на остров Корфу сербские войска и беженцев; а также Экспедиционный корпус Российской императорской армии, начавший прибывать в 1916 г. Кстати, и британские, и американские части во Франции снабжались продовольствием параллельно из собственных и из французских источников. Не стоит сбрасывать со счетов и десятки тысяч пленных «бошей», которых великодушные французы не считали себя вправе содержать впроголодь (хотя французские военнопленные в Германии снабжались крайне скудно)[633].

Тогда во французской армии действовала инструкция, согласно которой солдаты могли пить только воду. Сразу после начала военных действий виноделы Лангедока подарили 20 млн литров вина в пользу армии. И тому были свои причины: в несколько предшествующих началу войны лет в винодельческом районе Лангедок-Руссильон наблюдались очень значительные урожаи винограда и, как следствие, перепроизводство вина. Война стала средством осушить чрезмерное «винное озеро», подкрепленным коммерческим расчетом. Таким образом, уже с сентября 1914 г. в рацион французских солдат вошел Pinard («Папаша Пино») – дешевое красное вино. Третья Республика призывала граждан беречь Pinard для своих защитников. Снабжение фронта вином являлось делом государственной важности!

В первые месяцы войны система «самообеспечиваемости» подразделений французской действующей армии показала свою слабую пригодность к жестким условиям современной войны. Державшие фронт части, постоянно находившиеся под огнем и перегруженные боевыми и фортификационными задачами, получали провиантское довольствие в виде полуфабрикатов и были вынуждены «выкручиваться сами» с приготовлением горячей пищи. Попытка некоторых полков организовать на позициях централизованные полевые кухни с постоянными командами поваров в прямом смысле захлебнулась в крови. Германская воздушная разведка или наблюдатели быстро обнаруживали подобные объекты, значение которых сложно переоценить, после чего по ним наносились целенаправленные артиллерийские удары. Французам оставалось уповать на архаичный отделенный котел, охапку тощего хвороста и солдатскую смекалку.

Со второго года войны во французской армии были введены три вида пайков – обычный, усиленный и сухой. Обычный рацион выдавался всем частям, как находящимся на передовой, так и дислоцированным в тылу. Усиленный получали только войска, задействованные в боевых операциях или совершающие форсированные марши. Сухим же пайком бойцы обеспечивались, если обстановка не позволяла быстро развернуть полевые кухни, а также в качестве неприкосновенного запаса – каждый солдат, выступающий на передовую, получал два сухих пайка.

Обычный ежедневный паек французского солдата состоял из 750 г хлеба (или 650 г сухарей-галет), 400 г свежего мяса (или 300 г мясных консервов, или 210 г солонины или копченого мяса), 30 г жира или сала (полагались только «в комплекте» со свежим мясом), 50 г сухого концентрата для супа (выдавались только с консервированным мясом), 60 г риса или сушеных овощей (обычно фасоли, гороха, чечевицы, «сублимата» картофеля или свеклы), 24 г соли, 34 г сахара, 24 г кофе, Vi л. вина (или 1 л пива или сидра), 15 г табака (входил в продуктовый паек). Усиленный паек предусматривал выдачу на 50 г больше свежего мяса, на 40 г больше риса или овощей, на 16 г больше сахара, на 12 г больше кофе и на 5 гр больше табака.

Сухой паек включал в себя в от 200 до 500 г галет, 300 г мясных консервов (две стандартных банки), 160 г риса или сушеных овощей, не менее 50 г супа-концентрата (обыкновенно куриного с макаронами или говяжьего с овощами или рисом – два брикета по 25 г, но могло выдаваться и больше), 48 г соли, 80 г сахара (расфасованного на две порции в бумажных или холщевых пакетиках), 36 г кофе (в двух спрессованных «таблетках», завернутых в фольгу и упакованных в металлическую коробочку, снабженную предостерегающей надписью: «Не использовать без приказа»), 125 г шоколада (две плитки также в железной коробочке с аналогичной надписью) и 1/16 л рома или водки (в виде пол-литровой бутылки, выдававшейся сержанту на все отделение).

Подарок лангедокских производителей позволил военному министру Франции того времени распределять это вино среди солдат на регулярной основе. Поначалу ежедневный солдатский рацион составлял одну чашку вина или четверть литра. В 1916 г. французский парламент принял закон об увеличении ежедневной дозы до пол-литра и наконец в 1918 г. винный рацион уже составил 3/4 л вина в день. Правда, это количество варьировалось в зависимости от условий доставки всего необходимого на передовую. Кроме того, французским солдатам разрешалось докупать за свои деньги вино там, где позволяли местные условия. Таким образом, они в законном порядке имели возможность выпивать до одного литра вина в день и, без сомнения, пользовались любым удобным случаем неофициально увеличить этот объем.

Практически все вино, поступавшее для нужд армии, было красным, потому что оно считалось более «мужественным», чем белое, и «лучше вдохновляло солдат на боевые подвиги». Обязательная ежедневная выдача вина диктовалась еще и санитарными нормами. Очень часто вино оказывалось куда чище питьевой воды, которая была доступна в условиях военных действий. Значимость вина для повседневной жизни француза была столь велика, что во время Первой мировой каждый французский солдат получал фляжку вина вместе с едой и оружием, как стандартный набор для воюющего бойца. Французские парламентарии всерьез полагали, что пьющие пиво немецкие солдаты ничего не смогут противопоставить любящим вино французам.

Надо отметить, что, несмотря на звучное название, «Папаша Пино» представляло собой красное вино низкого качества. Оно получалось путем смешения более легких вин из Макона, Божоле или Шаранта с винами более крепкими – Лангедок-Руссильона, Марокко, Алжира, Туниса. При этом главной целью смешения было получить конечный продукт порядка 9° крепости. А порой смесь просто разбавляли водой. В этом смысле вино Pinard соответствует английскому слову «plonk», термин, подаренный английскому языку австралийскими солдатами, что означает дешевое или низкокачественное вино. Это считается искажением от термина «vin Ыапс», который австралийцы произносили как «van Ыопс». Иногда вместо Pinard давали пиво, яблочный сидр или даже бренди, но Pinard оставался наиболее употребляемым во время войны. Иногда Pinard смешивали с игристым вином или бренди. В тылу в кафе и в борделях, предназначенных для солдат, подавали вино более высокого качества или даже коньяк.

Известен и такой случай – в 1917 г. линия фронта между Германией и Францией практически не менялась. Солдаты по многу месяцев сидели в окопах без какого-либо движения. Моральный дух упал, цели войны были не понятны, началось брожение среди солдат. Для того чтобы поднять моральный дух воюющих, Французская национальная Ассамблея проголосовала, чтобы каждый из 7 млн солдат к Новому году получил бы по бутылке шампанского.

Правда, к 1917–1918 гг. поить солдат красным вином для французского правительства стало уже дорого и интенданты все чаще заменяли «Папашу Пино» кальвадосом – яблочным бренди. По традиции кальвадос производили в Нормандии. Еще со времен викингов нормандцы выращивали яблоки, из которых делали сидр. Первые упоминания о кальвадосе относятся к середине XVI в. Но есть и такая легенда: в 1588 г. у берегов Нормандии сел на мель унесенный штормом корабль Непобедимой Армады El Salvator. Моряки добрались до берега вплавь и многие остались жить в местных деревушках. Испанцы, владевшие искусством перегонки и привыкшие к крепким напиткам, научили нормандцев превращать сидр в яблочный самогон. Скалы, где произошло кораблекрушение, стали называть Кальвадос, искаженно от Salvator. А вслед за местностью это же имя стал носить и спиртной напиток. До начала XIX в. кальвадос был исключительно нормандским напитком. Французы интересовались им настолько мало, что за производство кальвадоса правительство даже не брало с виноделов налогов. Точной технологии производства тоже не было – крепость яблочного самогона варьировалась от 20 до 55 градусов. И он был очень дешев. Именно из-за своей дешевизны примерно в 1916 г. кальвадос и попал в паек французских солдат, а затем разошелся по всем воюющим армиям.

Маршал Ф. Петен написал о роли вина в Первую мировую войну: «Из всех поставок в армию вино, без сомнения, было наиболее желанным. Чтобы получить свой рацион вина, французские солдаты пренебрегали опасностью, не боялись артиллерийских обстрелов, нападали на военную полицию. В их глазах винный рацион по своей значимости не уступал поставкам аммуниции. Вино было тем стимулом, который укреплял моральное и физическое состояние войска. Поэтому можно смело сказать, что вино было главным партнером победы»[634]. Поэтому до сих пор считается, что Pinard – дешевое вино, спасшее Францию в Первую мировую.

В конце войны французская военная газета «Окопное эхо» отдала должное вину, как составляющему победы. «Без сомнения, наши блестящие генералы и героические солдаты были бессмертными творцами победы, но именно французское вино позволило им идти до конца, наделяло их мужеством, возвышенным духом, презрением к опасности и заставляло их повторять с нерушимой убежденностью: „Мы победим!“».

В Великобритании во время Первой мировой войны «сухой закон» не был введен, хотя за него ратовал Д.Л. Джордж, премьер-министр в 1916–1922 гг. и известный трезвенник. Добровольцы пополняли ряды армии мирно, без гуляний и погромов, ознаменовавших российскую мобилизацию. Напутствовавший солдат фельдмаршал Г. Китченер предостерегал их от искушений женщинами и вином. Сам король Георг V подал пример всей нации, 30 марта 1915 г. отказавшись от спиртного до победного исхода войны.

Однако первой же зимой 1914–1915 гг. командование Британских экспедиционных сил на европейском театре военных действий задумалось о включении рома в рацион войск. Первоначальная норма в 2,5 жидких унций (71 мл) напитка дважды в неделю выросла до ежедневной его выдачи солдатам в траншеях. Мнения врачей на сей счет разделились. Выдающийся британский хирург В. Хорсли доказывал, что алкоголь вместо согревания, на самом деле мнимого, лишь навредит войскам, пагубно сказываясь на меткости их стрельбы. Другие медики полагали, что стимулирующий эффект употребления рома перевесит все прочие минусы. Немало военных поддерживали эту точку зрения, даже после войны будучи убеждены, что выиграли ее в том числе благодаря двойным порциям рома и кофе. Как бы то ни было, полковые врачи широко применяли алкоголь для снятия стресса и облегчения симптомов контузии у солдат. В ряде случаев британские фронтовики пристращались к спиртному.

Д.Л. Джордж (до этого он был министром финансов и министром вооружений), в своих мемуарах вспоминал, что был противником пьянства. «Я проводил настоящую политику трезвости. Но значительная часть поборников трезвости решительно вооружилась против возмутительного предложения запятнать государственную честь тем, что государство сделалось бы производителем и распределителем спиртной отравы. А между тем они не возражали против участия в том же деле путем обложения прибылей, полученных от продажи этой отравы их согражданам… Решив отказаться на время от намерения скупить всю винокуренную промышленность, я подготовил мероприятие для обеспечения более эффективного контроля – мероприятие, которое в дальнейшем дало возможность провести опыт государственной покупки и государственного управления торговлей напитками и ограниченном объеме в определенных областях страны. Имея в виду эту программу, я внес в Палату общин 29 апреля в дальнейшее развитие закона „О защите королевства“ дополнительный (№ 3) билль, имеющий целью борьбу со злом, проистекающим от пьянства, в тех областях производства снаряжения, где его действие оказалось особенно гибельным для страны. В то же время я намечал другие планы для ограничения этой опасности во всенародном масштабе. Представляя этот билль Палате, я обратил внимание на поступившие весьма тревожные сведения относительно влияния… пьянства. Выборка из этих фактов была напечатана несколькими днями позже в виде правительственной Белой книги. Последняя содержала статистические данные относительно потери времени на верфях и в машиностроительных мастерских в Клайде и Тайне, отчеты чиновников адмиралтейства и Министерства внутренних дел. Отчеты почти единодушно повторяли одно и то же утверждение относительно потери времени и энергии в результате потребления спиртных напитков»[635].

Д. Ллойд Джордж прежде всего стремился ограничить пьянство в районах, где располагались военные предприятия. «Предложенное мной мероприятие имело целью поставить все области, имеющие значение для производства и перевозки военных материалов, под особый контроль в части поступления и продажи спиртных напитков. Районы эти устанавливались королевским приказом, и к ним должны были применяться правила, уполномочивающие правительство закрывать в этих районах частные питейные заведения и сосредоточивать в своих руках всю продажу спиртных напитков; приобретать полностью или на срок все помещения пли предприятия, пользующиеся патентами; открывать без патента закусочные с правом продажи напитков; вообще контролировать выдачу патентов и продажу спиртных напитков в этих местностях. Билль был надлежащим образом проведен, и была организована Центральная контрольная палата по делам торговли напитками. Последняя издала 12 июня ряд правил, устанавливающих ее право во всех областях, поступающих под ее контроль, закрывать все пользующиеся патентом: торговые помещения и клубы, регулировать часы их торговли, запрещать продажу и отпуск определенных категорий спиртных напитков, устанавливать правила и ограничения для пользующихся патентом торговых предприятий или брать их под свой непосредственный надзор, регулировать размер завоза напитков в данный район и их переброску в пределах района. Затем она устанавливала за собой право запрещать в определенном районе всякую продажу напитков помимо Контрольной палаты запрещать попойки и др.»[636].

Продажа спиртного резко ограничивалась. «В июле ряд королевских указов определил основные районы производства снаряжения и поставил их под надзор Контрольной питейной палаты. В течение последующих месяцев палата стала осуществлять на деле свои права и в октябре 1915 г. издала ряд запретительных указов. Жестокому ограничению подверглись часы продажи спиртных напитков; так, для района Лондона эти часы были сведены в ноябре к тем, которые прежде были установлены для воскресных дней. Следует отметить, что я отказался от полного запрещения спиртных напитков, хотя этого требовали от меня с полным убеждением многие, не причастные раньше к движению против „зеленого змия“. Я достаточно ясно понимал бесполезность законодательных мер, которые опережают общественное убеждение и общественное сознание, что впоследствии наглядно показал пример Соединенных Штатов… В речи от 29 апреля я заявил, что намерен внести в бюджет прогрессивно возрастающий налог на пиво крепких сортов, утвердить акциз на вино, удвоить акциз на водку и разрешить употребление спиртных напитков крепостью не свыше 25–36 градусов с применением контроля»[637].

Против Д. Ллойда Джорджа выступили производители алкоголя. «Эти предложения вызвали значительную оппозицию, как в самой Палате общин, так и за ее пределами. Особенно раздражена была ирландская партия, что объясняется наличием в этой стране крупных пивоваренных и винокуренных заводов. Шаг за шагом я был вынужден отказаться на время от всей предложенной системы обложения и смог удержать только одно небольшое, но все же вполне полезное ограничение, состоявшее в запрещении продажи спиртных налитков моложе трех лет в целях запрещения новых, особенно сильно действующих напитков. Даже вокруг этого вопроса разгорелись ожесточенные споры, отражавшие интересы конкурирующих фирм, – война „между чаном и патентом“, потому что у фабрикантов, изготовлявших виски по способу холодной очистки, создался обычай сохранения их в чанах на несколько лет, тогда как продукция предприятий, производивших простую перегонку, поступала непосредственно на рывок. В то время как путем последовательных мер по налоговому обложению, понижению крепости и количественному ограничению спиртных напитков в стране нам удалось значительно сократить их фактическое потребление и особенно потребление спирта»[638].

Тем не менее борьба за относительную трезвость оказалось успешной. «Положительная деятельность Контрольной палаты сказалась еще в другом существенном направлении – в изыскании для указанных районов удовлетворительной замены для кабаков, поскольку сократилась их доля участия в заполнении свободного времени рабочих. Это привело ее к назначению Трактирной комиссии. В своем первом отчете от 12 октября 1915 г. Контрольная палата устанавливала: „Палата склонна считать, что неумеренное пьянство часто объясняется отсутствием соответствующих, возможностей получения еды, освежающих напитков, развлечений, что особенно дает себя чувствовать в связи с продолжительностью работы и сверхурочной работой“. Палата указывала, что пьянство часто возникало, когда еда была недостаточной и неудовлетворительной, и считала существенным „доставить значительному числу лиц в определенное время приличное питание… за умеренную цену. Стремясь удовлетворить эти требования, Палата вела свою работу в двух направлениях. Она стремилась: а) увеличить возможность получения подходящих блюд в питейных домах и б) устроить, где надо, трактиры для рабочих на самих предприятиях или вблизи таковых, отпускающие хорошую еду и легкие прохладительные напитки за умеренную плату“… Это положение действовало с ноября 1915 г. до ноября 1918 г. За это время было утверждено открытие 867 трактиров на контролируемых предприятиях… Привычка к регулярной и доброкачественной еде, развившаяся благодаря этим трактирам, вместе с понижением крепости спиртных напитков содействовала закреплению послевоенных навыков – умеренности в потреблении спиртных напитков и более здоровой жизни, к которым мы сейчас привыкли. Достигнутые успехи дали мне полное право заявить депутации Общества трезвости, посетившей меня в 1917 г. и добивавшейся полного запрещения спиртных напитков, что, ограничив свои задачи практическими и достижимыми пределами, мы сумели за последние один-два года значительно сильнее продвинуть дело народной трезвости, чем это было сделано до сих пор на протяжении значительно большего времени всеми средствами убеждения и принуждения, вместе взятыми»[639].

В ноябре 1916 г. в журнале «Ресторанное дело» появилась статья о берлинских ресторанах периода Первой мировой войны. Автор данной корреспонденции – «коренной русский человек, служащий торговым агентом в одной из стокгольмских фирм и лишь с начала войны принявший шведское подданство». Он утверждал, что в Германии уже в данный период существовала карточная система на продовольствие. «Явившись в Берлин в качестве подданного одной из нейтральных стран, я, понятно, не мог встретить никаких препятствий для своих наблюдений жизни немецкой столицы. Другое дело, если бы немцы знали, что я коренной русский… Тогда, понятно, была бы другая картина, и меня не спас бы от неприятностей „нейтральный“ паспорт. И нужно заметить, что наблюдения эти дали результаты прямо изумительные в смысле всевозможных лишений и стеснений, испытываемых буквально на каждом шагу берлинцами и главным образом в отношении пищевого довольствия. У вас, в Петрограде, я уверен, не испытывают в настоящее время и десятой доли таких лишений. Но зная, что читателей вашего журнала главным образом интересует положение, в котором теперь находятся рестораны в Берлине, я, оставив в стороне общую картину берлинской жизни, коснусь именно этой интересной для них темы… Прежде всего нужно сказать, что входя в любой берлинский ресторан от самого простого до фешенебельного, вы всецело оказываетесь во власти общих правил, установленных для пользования пищевым довольствием в этих учреждениях. Едва я сел за стол, как у меня спросили „мясную карточку“, и так как ее у меня, как у новоприезжего, не было, то меня накормили с предупреждением, что я немедленно же должен озаботиться получением этой карточки из полиции, иначе я не получу ни в одном ресторане ни куска съестного»[640].

Поданный в берлинском ресторане обед имел крайне плохое качество. «Опишу поданный мне обед. Впечатление от него у меня с непривычки, получилось прямо отвратительное. Постный суп оказался чересчур постным, а поданный на второе кусочек филе мало того что оказался не более воробьиного носа, но и был предварительно выварен. „Для бульона, который нужен больным“, – объяснили мне соседи по столу. В этом виде филе представляло большое сходство с куском оборванной подошвы. На третье была подана зелень. И хотя она была совершенно сухая, без малейшего признака масла или какой-либо другой приправы, но после отвратительного супа и не менее скверного филе, она показалась мне вкусной до необыкновенного. И за этот обед, с придачей бутылки скверного вина, с меня взяли 12 марок, т. е., считая по 47 коп. за марку, 5 руб. 64 коп. Как я потом узнал, наиболее удобно питаться в ресторанах, имея на всякие продукты карточки»[641].

Цены в ресторанах Берлина, даже самых дешевых, выросли очень сильно. «В поисках более дешевого питания посетил я и знаменитые на всю Европу „народные“ рестораны Кемпинского. Здесь обеды подаются по карте. Из мясных блюд в ней имеется лишь одно. Для получения более обильного мясного стола, нужно иметь свидетельство врача о необходимости для вас „усиленного“ питания. Впрочем, знакомые с местными порядками легко обходятся и без свидетельств, заменяя их денежными знаками, секретно опущенными в руку прислуживающего нам кельнера. „Официальный“ же обед, т. е. по „карте“ и без таинственных сношений с официантом, с 50 г мяса и с полубутылкой мозельского вина, обходится и здесь в шесть с половиной марок, что для „народных“ ресторанов, а также принимая во внимание количество блюд и их достоинство, право же не дешево… Существует, как мне передавали (самому мне, за недосугом, не удалось побывать), еще один вид ресторанного питания – вид самый будто бы дешевый. Это, – называемые „Beam-tenkuche“, т. е. „чиновничьи кухни“, где цена обеденной порции начинается от 75 пфеннигов (около 36 коп.). Но в этих порциях не имеется и признака мясного, и сами привычные к местному пищевому режиму берлинцы отзываются об этих „обедах“ с явным пренебрежением. Тем не менее добрая половина берлинского населения может пользоваться услугами исключительно таких „чиновничьих кухонь“. Говоря о питании берлинского населения за последнее время войны, нельзя пройти молчанием того развития замены натуральных пищевых продуктов предметами искусственной фабрикации, которое наблюдается в данный момент в Германии»[642].

Продолжение этих очерков появилось в январе 1917 г. Неизвестный автор утверждал, что в Германии фабрикация эрзац-продуктов приняла промышленные масштабы. «Чтобы читатели… могли получить представление о том, до каких размеров дошла теперь в Германии замена искусственными фабрикатами продуктов продовольствия, достаточно перечислить перечень этих продуктов. По настоящий день искусственное приготовление коснулось следующих предметов питания: кофе, какао, чая, молока, сливок, сахара, „меда“, масла, хлеба и даже… „цыплят“. Последние подаются в ресторанах как „изысканное блюдо“. Приготовляются „цыплята“ из маисовой муки, окрашенной в желтый цвет. Основную часть „материала“, из которого создается в Берлине искусственный кофе, составляют… желуди, а на какао идет ореховая скорлупа. Чай приготовляется из листьев земляники, малины и даже… ежевики. Из чего фабрикуется молоко – я, к сожалению, так и не узнал, так как способ его изготовления почему-то сохраняется особенно строго. Зато ни для кого здесь не секрет, что сахар официально производится из сахарина. Интересно, что под громким наименованием „взбитых сливок“ потребителю подается смесь из яичного белка с поддельной ванилью. „Сливки“ продаются по 16 марок (на русские деньги около 7 руб. 50 коп.) за фунт. Оригинальностью отличается рецепт материалов, составляющих „мед“. Прежде всего этот „мед“ состоит не из густотягучей массы, в виде которой мы привыкли представлять себе этот предмет, а из порошка. В последний входят: репа или брюква, лимонная кислота и одно из красящих веществ. Особенно далеко ушла фальсификация в изготовлении сала. В виду сохранения картофеля немцы уничтожили почти всех свиней, и поэтому настоящего сала можно получить в Берлине не более 60–90 г в неделю. Отсюда – особое изощрение в его подделке. Последнее состоит из двух родов: сало, идущее в пищу людям, получается из жуков, а для надобностей промышленности – из помоев. Фабрикуется также и солод, заменяющийся соединением 98 частей воды с Р/г частей желатина. В фабрикации масла даже наблюдается некоторая „роскошь“: оно делается на разные вкусы, а следовательно, и цены. Так, масло для малосостоятельных классов состоит из 13 % воды, 13 % картофельной муки и 17 % жира и соли. Котируется оно по 1 марке 40 пфеннигов (около 70 коп.) за фунт. Так называемый в Берлине „высший сорт“ масла изготовляется из картофельной муки и красящих солей, добываемых из смолы. Эта смесь, сдабриваемая ничтожным количеством настоящего масла, и есть „высший сорт“ масла, которым могут пользоваться только „богачи“, так как оно продается значительно дороже первого – по 8 марок (3 руб. 76 коп.) за килограмм (2 % фунта). Есть еще третий сорт масла, добываемый из крови различных животных»[643].

Богатые немцы совершали «набеги» на нейтральные страны вокруг Германии, чтобы просто поесть. «При описанном состоянии продовольственного рынка в Германии, положение немецких ресторанов, в особенности берлинских, весьма плачевное. Я, прожив в Берлине несколько недель, лично убедился в факте, сообщение о котором обошло газеты всех нейтральных стран (не знаю, было ли оно в русской печати). Этот факт состоит в том, что наиболее состоятельные жители Берлина, вдоволь наголодавшись у себя в столице, время от времени делают наезды на соседние, нейтральные и, прибавлю, кстати, более обеспеченные, в смысле продуктов питания, страны с единственной целью „досыта наесться“. Это ли не картина, о которой петроградцам, наверное, и во сне не снилось. Как слышно и здесь, за границей, в России, правда, существует дороговизна, но и продукты есть, в каком угодно количестве. Значит – дело только за деньгами. А последние, вследствие необычайного подъема торговли и промыслов, также должны быть у всех в изобилии. Совсем не то в Германии, и особенно в Берлине, где скученность населения усиливает и без того тяжелые условия питания. И в этом разница между Россией и Германией. А разница эта прямо колоссальная[644].

В конце 1916 г. появились известия, что в Германии появились проблемы с производством пива. «Берлинские немцы – наиболее ярые потребители „национального“ немецкого напитка – пива – в большом унынии: в берлинских ресторанах оно стало почти такой же редкостью, как и хорошая порция мяса, а цена его поднялась до необычайной высоты: бутылка пива мюнхенского завода стоит 6 марок, тогда как до войны ее можно было получить за 25 пфеннигов (около 12 коп.). В глухих углах провинции пиво несколько более доступно по цене, но там оно не находит потребителя – дороговизна всех продуктов питания так истощила обывательские кошельки, что мало кто думает о такой теперь „роскоши“, как пиво. Война грозит полным вымиранием в Германии „пивопийц“, хотя все население этой страны еще недавно сплошь состояло из представителен этой породы»[645].

Ф.Г. Кудрявцев, мальчик-слуга из гостиницы «Европейской» в Санкт-Петербурге, накануне войны оказался в Австро-Венгрии и попал в лагерь для военнопленных, откуда его водили работать в небольшой австрийский ресторан. «Приметил меня и наш лагерный переводчик, добрейший ворчун господин Алоиз Фильгур. Это был русский подданный, еврей средних лет, высокого роста и весьма представительного вида, которому не шли его гнусавый голос и нежное овальное лицо с маленькими глазками, маленьким, с горбинкой носом и совсем маленьким круглым сочным ротиком. Он был музыкант, мог играть на скрипке, но главным его инструментом был саксофон. Он ходил в длинном пальто и в хорошо вычищенной шляпе-котелке. „Ну, хочешь работать в ресторане здесь, в городе? Ну? – как-то обратился он ко мне. – Там тебе будет хорошо, будешь там помогать хозяину, ну?“. Я ответил согласием и на другой же день, почистившись, явился в караульное помещение, где мне был выделен конвойный и было сказано, что вечером он же придет и заберет меня из ресторана Конвойный привел меня на маленькую городскую площадь с кирхой и фонтаном посередине. Кругом виднелись старинные двух– и трехэтажные дома, а на них вывески магазинов и гастхаузов, то есть небольших трактиров в первом этаже и с пятью-шестью комнатками для приезжающих во втором. В один такой маленький трактир-гостиницу, с висящим над входом вырезанным из железа и покрашенным золотистой краской барашком и вывеской со словами Gasthaus zum Goldenen Lamm («У золотого ягненка») и именем хозяина заведения „Фердинанд Файлер“, и привел меня солдат. Герр Фердинанд Файлер был средних лет, тщедушного вида, подслеповатый, в толстых очках австриец. Он был лет сорока, но за полной непригодностью к военной службе не был призван в армию и спокойно вел свой Geschaeft. Его жена, фрау Файлер, была полноватая подвижная женщина и отличная хозяйка. Она одна управлялась на кухне, и дело хорошо спорилось у нее в руках»[646].

Работа в австрийском ресторане Ф.Г. Кудрявцеву не понравилась. «Мой конвойный, сказав, что придет за мной вечером, ушел в лагерь. Хозяйка, узнав, как меня зовут, тотчас накормила меня гуляшом из телятины и налила кружку кофе с молоком, чего я уже давно не ел и не пил. Когда я управился с едой, хозяин объяснил мне мои обязанности. До прихода посетителей, то есть до середины дня, я должен был мыть пустые винные бутылки и другую посуду и убирать помещения трактира, а после обеда до вечера прислуживать посетителям, то есть подавать им напитки и кушанья и убирать со столов посуду и мыть ее на кухне. Посетителей было немного. Я не скажу, чтобы мне очень нравилась эта моя работа. Мне было скучно без моих товарищей по лагерю и неприятно было слушать насмешки и похвальбу австрийцев разбить Россию. Запомнился такой случай. Один солдат из караульной команды, придя однажды в трактир, стал показывать за столом своим товарищам нанизанных на нитку с десяток вшей. Вши были крупные, живые и ползали по столу, таща нитку в разные стороны, а солдаты смеялись и говорили: „Вот так русские вши!“. Оказалось, что солдат-весельчак наловил их на одеялах, которые заключенные вывешивали во дворе, чтобы хоть как-то избавиться от этих паразитов. Замечу, что морозы в ту зиму достигали в Австрии минус пятнадцать градусов, и австрийцы говорили, что это „русские морозы“»[647].

Ф.Г. Кудрявцев был свидетелем того, как австрийцы встречали новый 1915 г. «На встречу нового 1915 г. в трактире „У золотого ягненка“, в его летнем павильоне в саду за домом, собралось множество зажиточных бюргеров Дрозендорфа в штатском и в военных униформах. Все уселись за одним длинным столом, и пиво полилось рекой. Пили его из отдельных увесистых кружек, пили из одной, ходившей по кругу, огромной, чуть не ведерной глиняной кружки, постепенно хмелели и все громче и задорнее горланили свои воинственные песни под визг скрипок и вой каких-то духовых инструментов небольшого оркестра из заключенных музыкантов, русских подданных евреев. Гостей обслуживал сам хозяин. Я только подносил ему из дома кувшины с вином и кастрюльки с гуляшом и сосисками с кухни, где готовила сама хозяйка. Ей помогала какая-то бедная родственница, девушка лет восемнадцати по имени Мици. В какой-то момент, когда хозяйка отлучилась из кухни, Мици робко обняла меня и задушевно сказала: „Ах, Теодор, как я желаю тебе поскорей возвратиться домой, в Россию, а пока ты здесь, пусть у тебя всегда будет кусок хлеба“. В двенадцать ночи под бой часов гости встретили новый 1915 г., и, покричав „Хох!“, попев воинственных песен, подвыпившие австрийцы вскоре разошлись. Увели в лагерь и меня»[648].

В США самый первый протест и критика пьянства исходили от доктора Бенджамина Раша, подписавшего декларацию независимости от имени Пенсильвании. В частности, он выступил против ежедневной порции виски, выдававшейся солдатам в войсках Конгресса. Кроме того, в обычаи американцев того периода входило ежедневное принятие до нескольких кружек виски, с самого утра и до вечера, вместо кофе и чая, как принято было в Европе. Под воздействием Б. Раша около 200 фермеров в Коннектикуте в 1789 г. сформировали Ассоциацию воздержания. Подобные ассоциации были созданы в Вирджинии в 1800 г. и Нью-Йорке в 1808 г. В течение следующего десятилетия организации трезвости были сформированы еще в восьми штатах[649].

Поначалу эти объединения ставили перед собой сугубо филантропические задачи: «спасение душ», нравственное совершенствование человека, просвещение молодого поколения и т. и. Некоторые лидеры движения проповедовали абсолютное воздержание, полный отказ от спиртного, другие ратовали лишь за умеренное потребление. Работа велась среди старшего поколения, молодежи, в церковных приходах, в учебных заведениях (в школах и колледжах). В конечном итоге предполагалось искоренять не только пьянство, но и все моральные пороки общества. Трезвенничество совпало с началом очередного религиозного возрождения (ривайвелизма) в Соединенных Штатах в 1820-е гг. «Трезвенники» включились в борьбу по моральным вопросам, требовали строгого соблюдения «священного дня отдохновения». Конец трудовой недели (воскресенье) в соответствии с духом истинного пуританизма надо было проводить не в пивной за кружкой виски, а в молитве и отдыхе в кругу семьи, а еще лучше – в церкви. Уже на ранних этапах руководители движения за трезвость предлагали ввести «сухой закон», оказались вовлечены в политическую борьбу, но преувеличили степень собственного влияния в стране. Они пытались опереться на Федералистскую партию, более консервативную в вопросах морали и религии, чем республиканцы ^[650].

13 февраля 1826 г. в Бостоне было основано Американское общество трезвости. Его основателями были Бичер и Джастин Эдвардс из Массачусетса. За три года оно распространилось на большинство штатов. В 1829 г. существовало уже около тысячи первичных организаций (местных обществ), объединявших сто тысяч человек. В 1831 г. действовали 2 220 отделений и 170 000 активистов, давших зарок или обет воздерживаться от употребления горячительных напитков. Таким образом, к началу 30-х гг. XIX в. трезвенническое движение стало охватывать широкие массы населения. За сравнительно небольшой период времени к участникам зарождавшегося трезвого движения пришло осознание, что их приоритетной деятельностью должна стать не борьба с пьянством, а работа по утверждению и сохранению трезвости в обществе. Последняя, девятая, статья проекта статута (устава) Американского общества воздержания, учрежденного в Бостоне 13 февраля 1826 г., заканчивалась словами: «Впрочем, секретарь и члены правления, стараясь всеми силами и всеми зависящими от них средствами обратить к трезвости тех, кто более или менее привык к нетрезвости, не должны забывать, что главная цель этого заведения состоит в том, чтобы предохранять от опасности тех, кто еще не предался этому гнусному и пагубному пороку». В деле утверждения и сохранения трезвости американские общества трезвости большое значение придавали работе с молодежью и личному трезвому примеру взрослых. В своем четвертом годовом отчете от 1 мая 1831 г. Американское общество воздержания так оценивало результаты проделанной работы и ее дальнейшие перспективы. «Из влияния этих обществ и из других причин, содействующих искоренению нетрезвости, должно заключить, что, по крайней мере, 300 000 лиц приняли твердое намерение не употреблять хмельных напитков и не предлагать их другим. Если прибавить к этому числу 600 000 детей и разных лиц, находящихся под надзором этих членов обществ воздержания, то число всех подвергшихся влиянию реформы в употреблении спиртных напитков и, может быть, уже ощущающих ныне благодетельные следствия трезвости, будет простираться до 1 200 000. Если все эти лица будут продолжать воздерживаться от всяких крепких напитков, то как они сами, так и дети, и внуки их будут предохранены от опасностей нетрезвости»[651].

В 1834 г. насчитывалось пять тысяч подразделений с миллионом последователей в 21 штате. Американское общество трезвости выступило с рядом предложений: расширение прав женщин, отмена рабства, трезвый образ жизни и «улучшение общества». Движение за введение «сухого закона» набирало силу. С ним начали сотрудничать многие профессиональные врачи. Одновременно ведущие протестантские церкви стали продвигать идею трезвости. Особенно отличились пиетисткие деноминации, пресвитериане, баптисты и методисты. Впоследствии к ним присоединились конгрегационалисты, квакеры, католики, мормоны, адвентисты седьмого дня и др. В своей работе по утверждению трезвости общества воздержания во многом полагались на самый многочисленный и влиятельный слой населения – женщин. «Так как мы, стараясь содействовать успеху дела воздержания, преимущественно имеем в виду благо детей и хотим предохранить их от нетрезвости, то для достижения этой цели нам необходимо пользоваться влиянием их матерей и сестер, точно так же, как и отцов и братьев». Кроме того, трезвое движение возлагало большие надежды и на авторитет глав американских семейств. В том же году в качестве дополнения к упомянутому народному циркуляру Общество воздержания штата Нью-Йорк распространило среди населения 100 000 экземпляров статута (устава) семейного общества воздержания. В конце 1834 г. в американских журналах было опубликовано заявление, подписанное тремя бывшими президентами США: Джеймсом Мэдисоном, Джоном Куинси Адамсом и Эндрю Джексоном. В документе говорилось: «Так как собственные наши наблюдения и опыты и свидетельства лучших врачей убедили нас, что спиртные напитки как напитки не только бесполезны, но даже вредны и что совершенное прекращение употребления их имело бы благодетельное влияние на здоровье, нравственное усовершенствование и благоденствие общества: то мы считаем обязанностью публично высказать это наше убеждение и заметить притом, что если бы все граждане Соединенных Штатов, а особенно юноши, отказались от употребления всякого крепкого напитка, то они тем содействовали бы не только своему собственному благоденствию, но и благоденствию своего Отечества»[652].

Поначалу борцы с пьянством призывали граждан добровольно отказаться от спиртного (и только от крепкого), но затем активисты вошли в силу и начали требовать полного запрета на продажу алкоголя. Первую крупную победу они одержали в 1838 г., когда власти штата Мэн приняли «Закон 15 галлонов», разрешавший продавать спиртное только бочками (размером чуть менее 57 литров) – это делало возлияния чрезвычайно дорогим удовольствием. В 1840 г. Портленд (штат Мэн) стал первым городом, который принял «сухой закон». Одиннадцатью годами позже мэр города Портленд убедил Законодательное собрание считать продажу алкоголя незаконной по всей территории штата Мэн. 2 июня 1851 г. в штате Мэн было решено ввести «сухой закон» – там запретили продажу вообще всех спиртосодержащих жидкостей (за исключением лекарственных, технических или производственных). Виновный в нарушении закона подвергается тюремному заключению до двух месяцев и уплате штрафа 1 000 долларов. Даже лицо, найденное пьяным в собственном доме, подлежало заключению до 30 дней, а родственники пьяного имели право иска по отношению к лицу, продавшему ему напиток. За этим последовали и другие штаты, которые начали вводить ограничения на потребление и продажу спиртного. В период с 1846 по 1855 г. «сухой закон» вводился в 13 штатах, но впоследствии его там отменяли и объявляли антиконституционными. Сам термин «сухой закон» появился позднее. Официально движение называлось «Запретительное законодательство», и только в 1885 г. во Флориде его окрестили «сухим законом».

Постепенно все сильнее утверждалось воззрение, что пьянство не столько порок, сколько болезнь. Это мнение послужило источником нового средства борьбы с пьянством – его лечения. С этою целью начали устраиваться особые приюты и лечебницы для алкоголиков. Почин в деле развития таких учреждений также принадлежит Америке. Первая лечебница для алкоголиков была основана в начале 1850-х гг. в штате Нью-Йорк на частные средства с правительственной субсидией. В 1865 г. был издан закон, который уполномочивал общественные власти «обязательно помещать в это убежище на время, не превышающее одного года, всякого хронического пьяницу, если имеется письменное свидетельство двух врачей и двух граждан-собственников, что пьяница этот потерял контроль над собой, неспособен вследствие невоздержанности блюсти свой дела и находится в таком состоянии, что представляется опасным оставлять его на свободе». Подобные меры были приняты и в других штатах. В середине 1890-х гг. в США было около 50 лечебных заведений для алкоголиков.

В 1869 г. в Чикаго была основана Прогибиционистская партия (Партия «сухого закона»), выступавшая за принятие закона, запрещающего производство и продажу спиртных напитков (кроме медицинских и религиозных целей). Партия имела прочные позиции в сельских районах и в небольших городах, население которых находилось под влиянием протестантских евангелических церквей. Прогибиционисты выставляли кандидатов на посты федерального и местного значения, впервые выставив своего кандидата на президентских выборах 1872 г. На президентских выборах в 1888 г. и 1892 г. кандидаты партии получали по 2 % голосов (в 1892 г. – 271 тыс. голосов). С 1900 г. партия была активна только на местном уровне. На рубеже веков в США сложилось влиятельное движение сторонников трезвости, к которому примкнули довольно широкие слои населения. В 1893 г. была образована Антисалунная лига, которая развернула агитацию за введение «сухого закона» на общенациональном уровне. Движение в поддержку «сухого закона» с разной степенью энтузиазма охватило все штаты, вынуждая власти к его принятию. В 1905 г. «сухой закон» действовал в Канзасе, Мэне, Небраске и Северной Дакоте, к 1912 г. он охватил уже девять штатов, к 1916 г. – 26 штатов.

Война в Европе повлияла на состояние экономики США. Нежданная удача для страны, которая в 1914 г. оказалась в стагнации. В результате американские заводы снова обрели бешеный ритм, а фермеры могли больше не опасаться за ближайшее будущее. С 1914 по 1917 г. объем экспорта утроился. Торговый оборот уже в 1914 г. превысил 435 млн долларов, а в 1917 г. возрос более чем в девять раз. США перестали быть должником Европы. Закончилось время, когда США представляли собой привилегированный рынок для европейских финансов. Тенденция «перевернулась»: наступил черед США стать кредитором. Правда, освободившись от иностранного влияния, Уоллстрит пока еще не заменил собой лондонское Сити. Но получаемые прибыли вскоре позволили им утвердить свое финансовое превосходство, по крайней мере, в западном мире. Так началась новая эпоха…

Торпедирование британского пассажирского судна «Лузитания» 7 мая 1915 г. привело к гибели 1 200 гражданских лиц, в том числе 128 американцев. Это был первый серьезный инцидент с Германией. По свидетельству американского писателя и журналиста Д. Рида, который после этого был в Стамбуле, отношения американцев и немцев после этого стали накаляться. «Перед обедом мы сидели в темной задней кладовой маленькой греческой книжной лавки около Блистательной Порты… Мы обедали в ресторане в городском саду на Пти Шан на Пера под пронзительные звуки оркестра. Полосатый тент над террасой ярко окрашивался потоком желтого света, а электрические лампы, висевшие высоко в густой листве деревьев, освещали сидевших за железными столиками людей и космополитическую толпу, что без конца кружила по саду. Смутно в дымчатом сиянии огромной желтой луны отсвечивал Золотой Рог, испещренный красными и зелеными огнями судов. За ним лежала, точно припавшее к земле животное, темная, мрачная масса Стамбула. Обедающие были большей частью германцы и австрийцы – офицеры, находившиеся в отпуске; адъютанты, служившие в Генеральном штабе, в полной турецкой военной форме; гражданские чиновники и высокооплачиваемые рабочие крупповских заводов; многие из них со своими женами и детьми, в буржуазной обстановке, походили на приглашенных к обеду гостей, точно в ресторанах Берлина. Но были там также и французы с нарядно одетыми женами, англичане, итальянцы и американцы. В медленно подвигавшемся в отдалении под деревьями скопище народа разгуливали греки из Пера, армяне, левантийские итальянцы, разные турецкие чины, германские моряки с подводной лодки, германцы в фесках, служившие в турецком флоте, и громадные раскачивающиеся румяные американские матросы с военного судна „Скорпион“, возвышающиеся в своей белой летней военной форме головами и плечами над всей толпой. А в Галлиполи безостановочно и днем и ночью плевались и гудели над сухими песками тяжелые орудия… Если бы только у меня хватило места описать гомерические побоища этих американских моряков! Германские матросы с военных судов и солдаты были настроены дружелюбно, но рабочие и штатские очень задорно. Иногда какой-нибудь опьяненный или возбужденный тевтонец подходил к столу американцев и затевал ссору по вопросу о военном снаряжении или о случае с „Лузитанией“, или германский офицер в турецкой форме останавливал их на улице и требовал, чтобы они отдали ему честь. Ничем, кроме оскорбления, матросы на это не отвечали, а затем пускали в ход бокс. Я бы мог написать целую главу только о той ночи, когда моряк Вильямс проломил голову германскому лейтенанту глиняной пивной кружкой и был переведен за это обратно в Соединенные Штаты как „не соответствующий дипломатической службе“. Есть еще одна замечательная история о том, как два матроса выставили из кафе семнадцать атаковавших их немцев, за что полиция отвела их обратно в Американский морской клуб, а израненных врагов их посадила на три дня в тюрьму… Американские матросы и турецкая полиция взаимно питали друг к другу чувства уважения и дружбы»[653].

Союзники делали все возможное, чтобы завлечь США в свой лагерь. 6 апреля 1917 г. Конгресс США проголосовал по рекомендации президента за объявление войны Германии. Это было вызвано решением германского правительства топить с помощью своих подводных лодок не только вражеские корабли, но и нейтральные. В Берлине решили, что для быстрейшего устранения британского превосходства на море следует уничтожать все корабли без разбора[654].

Через шесть недель после объявления войны было принято решение о призыве на военную службу. В США обязательная воинская повинность вводилась во время Гражданской войны 1861–1865 гг., что вызвало массу недовольства, особенно в Нью-Йорке. В 1917 г. мужчины, многие из которых родились за пределами страны или были сыновьями иммигрантов, встретили решение о мобилизации, по меньшей мере, без энтузиазма. В то время в США существовала регулярная армия, насчитывающая 130 тыс. человек, но ее нельзя было всерьез считать дееспособной. В армию шли те, кто был не в состоянии делать что-либо другое. Денежное содержание было незначительным, продвижение по службе очень медленным. Население не скрывало своего отношения к армии. В 1916 г. один владелец бара в Техасе вывесил на своем заведении плакат: «Вход запрещен для собак и солдат». Американцев совершенно не привлекала служба в армии. Это подтверждается и следующим сравнением: в 1913 г. во Франции насчитывался 1 солдат на 53 жителя; в 1917 г. в США был всего 1 солдат на 516 жителей. Через десять дней после объявления о вступлении США в войну генеральный штаб рассчитывал иметь 700 тыс. добровольцев, а их насчитывалось всего 4 355.

Постепенно американские солдаты начали прибывать в порты Франции. К концу 1917 г. их насчитывалось около 150 тыс. Экономическая мобилизация тоже сыграла решающую роль. США экспортировали зерно, сахар, сырье, металлы, машины, бензин, что способствовало общей победе. Кроме того, с апреля 1917 г. США предоставили союзникам заем в десять миллиардов долларов. В стране наблюдался бурный рост экономики. Работа предоставлялась всем. С 1915 по 1918 г. реальные доходы населения возросли на 25 %. Конечно, война стоила дорого. Согласно оценке в ту эпоху, расходы достигли двадцати двух миллиардов долларов за девятнадцать месяцев ведения войны, или полтора миллиона в час, как писали газеты. Для Франции они составили 26 млрд; для Великобритании – 38 млрд; для Германии -39 млрд. Но валовой национальный продукт США возрос с 38,9 млрд долларов в год в 1912–1913 гг. до 71,6 млрд в год в 1917–1921 гг. Торговый флот США составлял 4,4 % мирового тоннажа в 1914 г.; в конце войны он достиг 15 %. Долг Европы Соединенным Штатам составлял 10 млрд долларов.

На введение «сухого закона» в США повлияло и то, что многие американские пивоварни носили немецкие фамилии: Busch, Miller, Pabst, Schafer и пр. Впрочем, пиво в данной стране было знакомо еще индейским племенам, однако, в отличие от классического пива в нашем понимании, они не использовали ячмень. В качестве сырья они применяли березовый сок, воду и кукурузу. Самое раннее упоминание о создании пива на территории нынешних США датируется 1587 г. Первый пивоваренный завод появился на территории США только в 1632 г., построила его компания West India из Голландии (тогда все еще были уверены, что Америка – это Индия). Эта пивоварня располагалась на нижнем Манхеттене, на улице Пивоваров (позже Стоун Стрит). Популярность у пива в то время была в США больше, чем популярность вина, что обеспечивалось благодаря английским и голландским традициям пивоварения.

Хотя изначально основными колонистами в США были англичане, французы, голландцы и завезенные англичанами как дешевая или бесплатная рабочая сила ирландцы, в период 1840–1900 гг., а также в США шел плотный приток немцев-иммигрантов. К началу XX в. они очень сильно изменили лицо страны. Хотя на новом месте многие немецкие семьи быстро отказывались от родного языка, они оставались верны семейным конфессиям, таким как лютеранство и католичество, не считая особых видов убеждения у меннонитов, предков амишей, прибывших в США еще в XVII–XVIII вв. Кроме того, немецкие имена и особенности бытовой культуры и культуры организации бизнеса оставались поколениями. Несмотря на внешнюю ассимиляцию, к началу XX в. немецкий был вторым по распространенности языком больше чем в половине американских штатов. Первое поселение с преимущественно немецким населением появилось еще в XVII в. в штате Пенсильвания. Оно так и называлось – Джермантаун, немецкий городок. В целом немцы не придавали слишком много значения этническому однообразию в своих городках – фактически, население формировалось вокруг церквей той или иной конфессии. Уже в 1790 г., согласно переписи, немцы составляли 9 % белого населения. Через сто лет это число увеличилось в два или три раза. В наше время до 20 % американцев вообще имеют немецкое происхождение в двух-трех поколениях или вовсе являются этническими немцами. В ряде штатов такие американцы составляют большинство жителей, обгоняя представителей любых других этносов: в Северной и Южной Дакотах, Висконсине, Небраске, Миннесоте, Айове, Монтане, Огайо, Вайоминге и Канзасе. До Первой мировой войны в США выходило множество книг и газет на немецком, и практически во всех городах северных штатов можно было найти немецкую школу или даже несколько, которые не страдали от нехватки учеников. Есть даже легенда, что в какой-то момент встал вопрос о признании немецкого государственным языком США, но при голосовании не хватило одного голоса. Как всегда, в ситуации с настоящими легендами это не совсем правда, но отражает тенденции своего времени.

До середины XIX в. основным стилем американского пива был английский эль. Это продолжалось до тех пор, пока популярность британского эля не была попрана немецкими лагерами, которые продавались эмигрантами из Европы. Немецкие лагеры имели куда больший срок годности, что и послужило причиной их популярности, к тому же такое пиво было удобнее перевозить и выгодней производить. Немецкий хмель имел консервирующие свойства, к тому же подвергался примитивной пастеризации, поэтому он не скисал так быстро, как английский эль. Изначально лагер производился по нескольким основным рецептам центральной Европы, однако впоследствии наибольшую популярность приобрел рецепт чешского пива Пильнера, основанный на чешском хмеле и слегка жаренном ячмене с добавлением риса и кукурузы.

В 1829 г. была основана компания D.G.Yengling & Sons, которая, к слову, действует до сих пор и считается самой старой пивоварней в США. Штаб-офис компании находится в Пенсильвании. В 1840-х гг. в Милуоки появилась компания Best Brewing, основанная немцем Ф. Бестом. Удачное название и хорошая способность продукта переживать длительную транспортировку способствовало высокой популярности этой продукции: пиво Best Brewing стало поставляться в Чикаго и Сент-Льюис, сначала паромом, и потом и железной дорогой, став тем самым первым широко известным брендом американского пива. Другие успешные пивоварни были образованы в основном немецкими эмигрантами, в частности, Valentine Blatz Brewing Company, Joseph Schlit Brewing Company, а также Miller Brewing Company, последняя компания была основана Ф. Миллером, удачно купившим пивоварню, созданную К. Бестом – родным братом Ф. Беста. В 1842 г. была основана одна из самых старых пивоварен – Weston Brewing Company, основателем стал немецкий иммигрант Д. Джорджиан. В зимнее время года брался лед из реки и прятался глубоко в подвалы для обеспечения оптимальной температуры для приготовления пива.

Буш, Пабст, Миллер и другие в США организовали лигу пивоваров для того, чтобы решать свои насущные проблемы. Например, одна из них заключалась в том, что ячмень, произраставший в США, был немного другим, более богатым на белки и с толстой шелухой, из-за чего американское пиво получалось несколько иным, более мутным и крепким, в итоге решение было найдено благодаря кукурузе, которой в США было в достатке. В то время во всем мире пьянством считалось потребление рома, джина, виски и прочих крепких напитков. К пиву было мало претензий, многие общественные деятели считали, что уж лучше пить вино или пиво, чем виски или ром. Т. Джефферсон говорил, что хотел бы видеть привычным напитком именно пиво, а не виски, которое убивает людей и рушит семьи.

Поворот в отношении к немцам случился во время Первой мировой войны. Поскольку США решила в нее вступить, популярной стала антинемецкая риторика. Многие немецкие семьи, сохранившие язык, пострадали от погромов и даже стали жертвой судов Линча. Немцы бросились англи-фицировать свои фамилии в документах. Немецкие газеты и школы оказались в большинстве своем закрыты из желания немецкого населения показать, что оно ничем не отличается от остальных американцев, а гамбургеры на некоторое время превратились в «сэндвичи свободы». Естественно, при всей внешней англификации немцы не думали отказываться от своей религии, будь то лютеранство или католицизм, и практически не меняли быта и семейных обычаев. И все же они начали уходить в тень. По окончании войны процесс приостановился, но Вторая Мировая заставила немцев выбрать максимальную мимикрию.

Вступление США в Первую мировую войну, предрасположенность чиновничества к введению «сухого закона», ключевая роль немецких пивоваров в структуре американского рынка алкоголя и ряд других факторов привели к тому, что в 1917 г. в Вашингтоне началось широкое обсуждение введения 18-й поправки к Конституции США. В 1917 г. Конгресс США направил на утверждение штатов проект 18-й поправки к Конституции о введении «сухого закона» на всей территории страны. В сентябре 1917 г. в США было прекращено производство виски, а в мае 1919 г. та же участь постигла пиво. Необходимые 36 штатов ратифицировали эту поправку 16 января 1919 г. Поправка гласила: «Спустя один год после ратификации настоящей статьи сим будут запрещены в Соединенных Штатах и на всех территориях, подчиненных их юрисдикции, производство, продажа и перевозка опьяняющих напитков с целью потребления оных; запрещены будут также ввоз таких напитков в Соединенные Штаты и на территории, подчиненные их юрисдикции, равно как и вывоз таковых». 16 января 1920 г. 18-я поправка официально вступила в силу. По этому закону на всей территорий США запрещалось производство, транспортировка и продажа спиртных изделий. Несмотря на обязательность выполнения, закон не был ратифицирован в штатах Коннектикут, Род-Айленд, Иллинойс, Висконсин, в которых в дальнейшем было налажено изготовление и контрабандный вывоз алкогольных изделий в другие штаты.

После объявления «сухого закона» Николай II возлагал большие надежды в его проведении на общественность. Однако в период осуществления данной политики не прекращались споры о том, какие последствия имело введение «сухого закона» в период войны. Российская казна не смогла получить четвертой части запланированного дохода. Утешительным призом было то, что в первое время после начала этой политики возросла производительность труда. Однако это не смогло компенсировать всех финансовых потерь и привело к экономическому кризису. В разных странах отношение к введению «сухого закона» в России различалось очень сильно. В странах – союзницах России по данному вопросу мнение было скорее положительным, в Германии – резко отрицательным. Франция даже пошла в этом же направлении (хотя и частично), запретив абсент. Этот запрет продержался почти сто лет до начала XXI в., но в конечном итоге был отменен. В Англии стали проповедовать и проводить в жизнь политику умеренного «культурного пития» среди рабочих, в районах, где находилась военная промышленность, т. е. англичане пошли не путем запрета потребления спиртных напитков, а по направлению к «цивилизованному» пьянству. После окончания Первой мировой войны надобность в таком «окультуривании» исчезла и об этой политике забыли. США, вслед за Россией, вообще ввели свой «сухой закон», который был еще более тотальным, чем в России. Проведение в жизнь этого «закона» было сопряжено со многими трудностями и побочными последствиями, в числе которых был расцвет американской мафии, которая «оседлала» контрабанду спиртными напитками. Со временем, как и в России, американский «сухой закон» в конечном итоге ожидал крах.