– Господин Оуян, господин Оуян! – истошно запищал Ли Шунь, едва Оуян Тянь-фэн появился в воротах «Небесной террасы». – Невероятное событие! Муниципалитет издал «приказ о дурных людях», и господин У стал чиновником! [48]

– Ты, наверное, хочешь сказать «приказ о назначении»? – спросил Оуян, терзаясь завистью, но не показывая виду. – А на какую должность он принят, не знаешь?

– На очень высокую: чиновником, который «видит и сразу кланяется».

– Чиновником строительного отдела, что ли? [49]

– Да, да, совершенно верно. Господин У просто плясал от радости, когда узнал об этом, а господин Чжао до того развеселился, что разбил стеклянный абажур! Потом они вместе сели в такси и поехали обедать к Передним воротам, – отчаянно жестикулируя, рассказывал Ли Шунь. – Я тоже так обрадовался, что рта не мог закрыть от смеха. Видно, господину У на роду было написано это высокое назначение…

– А в какой ресторан они поехали?

– В… какую-то башню. Вы наверняка знаете…

– В «Башню красоты»?

– Да, да, в эту самую!

Оуян усмехнулся, взял рикшу и поехал в ресторан. Разыскав кабинет, где кутили приятели, он первым делом почтительно сложил руки перед У Дуанем:

– Поздравляю вас, старина У! Нет, уважаемый господин У! Какое счастье вам привалило!

У Дуань вначале не хотел отвечать на приветствие, но потом передумал, встал и тоже почтительно сложил руки. Мудрец, опасавшийся, как бы не оскорбили его любимого друга, первым поздоровался с Оуяном, однако тот не обратил на него никакого внимания.

Весь он, со своим розовым личиком, так и тянулся к У Дуаню:

– Ну как, сбылось то, что я вам недавно предсказывал, уважаемый господин У? Стоило вам обзавестись дорогим шелковым халатом и длинным бамбуковым кальяном, как вы тотчас получили желанную должность!

Оуян взял со столика официанта палочки для еды, фарфоровую суповую ложку и не замедлил присоединиться к пирующим. У Дуань хотел было проучить его, но снова передумал, вспомнив, что чиновнику не стоит действовать опрометчиво – вдруг Оуян ему когда-нибудь понадобится? К тому же цели он своей достиг, настроен был благодушно, поэтому начал разговаривать и даже шутить с Оуяном, забыв (по крайней мере, сделав вид, что забыл) все былые раздоры. Оуян отвечал ему в тон, а на Мудреца по-прежнему не обращал внимания, если не считать нескольких на редкость холодных взглядов. В конце концов Мудрец не выдержал, гневно бросил палочки на стол, схватил шапку и пошел к выходу.

– Что случилось, старина Чжао? – воскликнул У Дуань.

– Мне нездоровится, вернусь в пансион! – не оборачиваясь, ответил Мудрец.

У Дуань вскочил и хотел броситься за ним, но Оуян легонько похлопал его по плечу и указал глазами на стул. Тот, удивленный, сел.

– Что с ним происходит?

Оуян улыбнулся:

– Ничего особенного, я найду способ его вылечить. А сейчас хочу спросить тебя об одной важной вещи: ты что, собираешься жениться на барышне Вэй? Теперь у тебя есть отличная работа, так что в самый раз обзавестись семьей!

– Я не питаю к этой Вэй никаких чувств, мы просто знакомые, – медленно, с расстановкой, как настоящий чиновник, произнес У Дуань. – И не думай, что я получил должность благодаря ей, совсем нет!

– Тогда что ты скажешь насчет барышни Ван?

– Но ведь ты же хотел просватать ее за Чжао! – возразил изумленный У Дуань, натянуто улыбаясь.

– Он говорит, что передумал и не хочет вторично жениться, поэтому я спрашиваю тебя. Говоря откровенно, я давно хотел свести тебя с Ван, так что не думай, будто я подлизываюсь к тебе из-за твоей должности! – Оуян налил себе вина. – Между прочим, Ван совсем недурна и внешностью, и манерами…

– Все это так, но я не собираюсь пока жениться. Надо сначала на службе себя проявить! – продолжая улыбаться, сказал У Дуань.

Если бы ему довелось услышать такое до своего назначения, он немедленно сообщил бы обо всем Мудрецу. Но сейчас, получив чиновничью должность, У Дуань начал мыслить шире. Он не стал допытываться, какая тайна связывает Оуяна с Ван, и тем более не собирался ссориться с ним из-за этого. Даже если бы Оуян вдруг разоткровенничался, он не пожелал бы его слушать, потому что чиновника должны интересовать политические тайны, а не любовные интрижки студентов. Он уже понял, что сила студента – в умении красиво говорить, а сила чиновника – в умении размышлять, сопоставлять факты и по возможности держать язык за зубами.

– Значит, ты не хочешь жениться? – вновь спросил Оуян.

– Пока не хочу.

– Ну что ж, это тоже неплохо, – неожиданно согласился Оуян, понимающе взглянув на него. – Служба сама по себе вещь достаточно важная. Скажи, ты и Чжао хочешь пристроить?

– Естественно. Не знаю только, выйдет ли что-нибудь из этого.

– Надеюсь, что, когда вы оба возвыситесь, вы не дадите мне умереть с голоду…

– Еще бы!

– Спасибо, старина У! Ты сейчас в пансион?

– Нет, я еще должен нанести визиты нескольким сослуживцам, а вечером у меня банкет.

– Ну ладно, мы ведь каждый день видимся. Еще раз спасибо тебе!

Оуян распрощался с У Дуанем и поспешил в пансион.

– Старина Чжао, можно к тебе?

– Кто это? – притворившись, будто не узнал его, откликнулся Мудрец.

– Это я. – Оуян толкнул дверь и вошел.

– А, Оуян! Ты еще интересуешься мной, нечиновным?

Мудрец освободил стул, на котором сидел, и с обиженным видом прилег на кровать. Оуян нахмурился.

– Не надо так! Что бы я ни делал, все для твоей же пользы.

– Даже твоя холодность и презрение ко мне? Ха-ха!

– Вот именно! Разве ты не помнишь нашей ссоры с У Дуанем? Сейчас он стал чиновником, и совершенно очевидно, что без его помощи тебе не обойтись. Но он ведь знает, что мы с тобой друзья, и может отказать тебе из-за одной лишь неприязни ко мне. Сегодня я спрятал свою гордость в карман и пошел на мировую: не ради себя – за себя я его ни за что просить не буду, – а ради тебя. Да, ради тебя! Когда ты убежал из ресторана, я воспользовался случаем и поговорил с ним. Для настоящего друга я готов пожертвовать не только гордостью, но и собственной жизнью! По- нятно?

– Мне все понятно, а главное, что ты мастер убеждать. Язык у тебя почище колотушки! – захохотал Мудрец, садясь на кровати.

– Я умею не только убеждать, но и действовать! А теперь скажи: что делает для тебя У Дуань?

– Пытается пристроить меня в муниципалитет, но говорит, что сейчас там есть только вакансия письмоводителя. Я ему сказал, чтоб не старался зря, что лучше я умру с голоду, чем пойду служить жалким писарем за двадцать юаней!

– Как, ты отказался?! Хорош! – взволнованно воскликнул Оуян, покачав головой. – Ну, дорогой Чжао, с подобными замашками не быть тебе чиновником!

– Не быть так не быть, а в писаришки не пойду! – преисполненный уважения к собственной персоне, отрезал Мудрец.

– Ну, а если бы я попросил тебя пойти на эту должность, а жалованье отдавать мне? Ты бы согласился?

– Двадцать юаней я и так готов тебе давать, незачем мне ради этого позориться. Могу даже пристроить тебя на эту должность, если ты жаждешь переписывать бумаги.

– Но для начала надо уметь писать, а это дело нешуточное. И все-таки я уважаю тебя за благородство! Ладно, черт с ней, с этой должностью, поговорим лучше о другом: в субботу, в три часа, ты можешь встретиться с Ван в чайной «Павильона синих облаков»…

* * *

В «Павильоне синих облаков» торговали национальными товарами: бамбуковыми мечами и пиками, покрытыми оловом, масками демонов, размалеванными красной краской, обозначающей кровь, – но коронным номером павильона была столичная опера, или в просторечии «две флейты» [50], которую представляли в чайной. Наслаждаться «двумя флейтами» могут только истинные китайцы, а истинный китаец – это человек с железными ушами и животом, способным вместить три чайника чая и десять тарелок тыквенных семечек [51]. С такими физическими данными он спокойно может возлежать в кресле под оглушительный звон гонгов и дьявольское завывание флейт. Любопытно отметить, что подобной музыкой услаждают свой слух лишь дикие племена и цивилизованные китайцы. Китайская цивилизация неповторима именно потому, что единственная в мире сохранила в себе черты варварства: дикари питают слабость к барабанам, огромным трубам, и китайцы тоже; дикари поклоняются различным животным, и китайцы до сих пор не оставили в покое черепах, лис и зайцев. Но у китайцев еще есть Конфуций и царь Гуань [52], ездивший на коне по имени Красный Заяц. Дикарям просто так нравятся ударные инструменты, а китайцы даже в звучании гонгов и барабанов слышат подъемы, спады, паузы и кульминации. Отсюда видно, что китайская цивилизация действительно неповторима, возникла в глубокой древности и называть ее можно либо дикой цивилизацией, либо цивилизованной дикостью.

Некоторые заморские черти именуют всякий дурной запах китайской вонью, а любую странную или грязную пищу – китайской жратвой. Но если бы они вникли в суть дела, то непременно раскаялись бы и сказали, что китайский организм самый развитый и совершенный на свете. Ведь у китайцев железный нос, не улавливающий никакой вони, и медный желудок, способный переварить не только тухлые яйца столетней давности, но и жареные камни. А чтобы заморские черти ощутили всю прелесть китайской музыки и пения, их надо сводить в чайную «Павильона синих облаков». И тогда, если они не умрут сразу или не упадут в обморок от шума и грохота, то закалят свои уши, перестанут называть китайскую музыку дикой и поймут, что до сих пор уши у них были никуда не годными.

Придя в чайную, Оуян и Мудрец выбрали уютный кабинет, сели и стали ждать барышню Ван. Исполнители «двух флейт» уже начали ожесточенно бить в гонги, строго соблюдая все кульминации и паузы и совершенно не щадя бедных слушателей. Стукнув так раз, другой, третий, музыканты объявили первую пьесу: «Учитель престолонаследника возвращается во дворец». Появившийся на сцене главный герой тут же замычал, захрюкал, а потом вроде бы залаял. Эта звериная симфония всколыхнула всегда дремавшую в Мудреце любовь к театру. Он мотнул головой и, щелкая тыквенные семечки, замурлыкал: «О великий учитель, вернись во дворец!..»

В промежутке между двумя ариями Мудрец спросил Оуяна:

– Она точно придет? А то в прошлый раз, когда было заседание женского союза, ты меня надул!

– Конечно, придет, – откликнулся Оуян, но как-то неуверенно.

Прошло еще полчаса. Они щелкали семечки, пили чай, Оуян успокаивал Мудреца, хотя сам волновался еще больше… Опустела уже третья тарелка с семечками, а Ван так и не появлялась. Мудрец начал в бешенстве теребить ухо, лицо Оуяна покрылось красными пятнами. Вдруг портьера колыхнулась, друзья разом встали, но тут же снова сели, потому что вместо Ван в кабинет вошел пожилой слуга в синем холщовом халате, держа в руке конверт.

– Кто из вас господин Чжао?

– Я.

– Вам письмо от барышни Ван. – Слуга обеими руками почтительно подал конверт Мудрецу. – Ответ будет?

Мудрец и слова не успел вымолвить, как Оуян с улыбкой обратился к слуге:

– Садись, выпей чайку на дорогу!

– Спасибо, не хочется.

– Садись, садись! – повторил Оуян и с необычайным радушием налил слуге чаю. – Ты из пансиона Пекинского университета, от господина Ли?

Слуга настороженно взглянул на Оуяна и ничего не сказал.

– Говори, не бойся, – продолжал улыбаться Оуян. – Мы ведь с ним закадычные друзья!

– Ну да, от господина Ли. Он вообще-то не велел называть его, но раз вы друзья, зачем я вас буду обманывать…

– Молодец! Дай ему несколько монет, старина Чжао. А теперь возвращайся к господину Ли и скажи, что письмо ты передал. О нашем разговоре ни слова – это ради твоей же пользы.

Слуга поклонился, взял у Мудреца четыре мао и очень довольный вышел. Мудрец вскрыл конверт, но Оуян со смехом отобрал у него письмо и начал читать вслух:

Господин Чжао,

мы с вами даже не знакомы – почему же вы меня преследуете? Вы верите Оуян Тянь-фэну, не представляя, видимо, что он за человек. Никто не вправе заставить меня знакомиться с вами, если я этого не хочу. Если вы хорошенько поразмыслите, то, возможно, поймете свою ошибку, а если не поймете и будете по-прежнему слепо доверять Оуяну, то помните, что и у меня, и у вас всего одна жизнь.

Ван Лин-ши

Мудрец, пораженный, молчал. Оуян все еще улыбался, но вымученной улыбкой, а лицо его покрылось смертельной бледностью.

* * *

Проводив Оуяна и уложив его в постель, Мудрец вернулся к себе и погрузился в раздумья. Ему хотелось поговорить с У Дуанем, но часы пробили полночь, а тот все не возвращался. Мудрец, опечаленный, разделся и уже хотел лечь, как вдруг в душу его закралось подозрение. Он накинул халат, тихонько подошел к комнате Оуяна и, прильнув ухом к двери, стал слушать. Ни звука. Мудрец осторожно приоткрыл дверь, повернул выключатель и вздрогнул от изумления: кровать Оуяна была пуста, однако его одежда и шапка висели на стене. Мудрец бросился в уборную, но и там его не обнаружил. Окончательно сбитый с толку, Мудрец вернулся в комнату Оуяна и, сев на кровать, попытался сопоставить известные ему факты. «Что же у них все-таки с Ван? Почему я, дурак, прямо не спросил его об этом?! – Мудрец дал себе две пощечины. – Ведь меня предостерегали и Ли Цзин-чунь, и У Дуань, и Мо Да-нянь, а я по глупости им не верил!»

Он дал себе еще две пощечины, но уже не такие звонкие и тут подпрыгнул от радости, вспомнив, что Мо Да-нянь рассказывал ему, где живет Ван. Забыв погасить лампу и натянуть брюки, Мудрец торопливо застегнул халат и с горящими глазами выскочил за ворота. Он бежал по улице и звал рикшу. Звать, к счастью, пришлось недолго, так как погода стояла теплая и рикш, несмотря на поздний час, было еще много.

Мудрец приказал отвезти его в переулок семьи Чжан. Там он слез с коляски, сунул руку под полу халата, чтобы расплатиться, но вместо кармана нащупал голую ногу. Черт возьми, он забыл надеть брюки! Если он велит рикше ждать, а сам пойдет искать Ван, рикша подумает, что его хотят обмануть. Можно было, разумеется, доехать до самого дома Ван, однако Мудрец забыл номер. Вернуться в пансион ни с чем – совсем обидно; для чего он тогда ездил?! Мудрец даже вспотел от волнения, но потом все-таки решился сказать:

– Эй, парень, я забыл дома деньги. Подожди здесь немного, я сделаю одно дело, и мы поедем назад, в пансион «Небесная терраса».

– В какой пансион?

– «Небесная терраса»…

– О, господин Чжао?! Не признал вас в темноте! – воскликнул рикша.

– Да, это я. А ты, кажется, Чунь Второй? – обрадовался Мудрец, словно осажденный военачальник, получивший подкрепление. – Прекрасно! Так жди меня здесь.

– Будьте покойны, господин.

Мудрец шел, помня только, что во дворе Ван растет небольшое дерево – так сказал ему Мо Да-нянь. Напрягая глаза, он искал в темноте заветное дерево, но, на его беду, небольшие деревья росли чуть ли не в каждом дворе, и не было ни малейшей возможности определить, какое именно дерево имел в виду Мо Да-нянь. Мудрец терпеливо шарил по воротам, ища таблички с именами владельцев, но прочесть их можно было лишь в том случае, если вблизи дома горел фонарь, остальные дома не оставляли ни малейшей надежды. Мудрец сновал между домами, как мышь, ночной ветер гулял у него под халатом, словно в трубе, и, несмотря на теплую погоду, он сильно продрог. Наконец он остановился, не зная, наступать дальше или отступить. В его голове, неизменно отягощенной мыслями, сейчас было так же темно, как вокруг. Вдруг что-то больно кольнуло Мудреца в ногу. Он быстро нагнулся и увидел огромного комара, который лакомился кровью, совершенно равнодушный к тому, что его жертву и без того терзают важные проблемы.

– Чунь Второй! – не выдержав, тихо позвал Мудрец.

– Я здесь, господин, садитесь!

Мудрец сел в коляску, как можно плотнее обернул ноги халатом, и рикша неторопливо тронулся с места.

– Я смотрю, вы и ночью себе покоя не даете, господин? – заговорил он на бегу. Мудрец что-то хмыкнул в ответ. – Я ведь новичок, работаю рикшей чуть больше недели. Пытался торговать, – уф! – но, скажу я вам, – уф! – ни медяка не заработал. Вот и пришлось – уф! – таскать эту коляску, – уф! – теперь, наверное, до самой смерти придется таскать!

Чунь Второй бежал, говорил и отдувался. У рикш это называлось «беседовать с горой», потому что сердце седока считалось неприступным, как гора. Если седок попадался словоохотливый, рикше удавалось бежать помедленнее, а если к тому же сердобольный, то и получить один-два лишних медяка. Но в девяти случаях из десяти надежды не сбывались. На третий день после того, как Чунь Второй начал свою новую карьеру, он повез одного солдата и так растрогал его жалобами, что тот чуть не заплакал. Когда Чунь довез его до места, солдат вытянул его ремнем только три раза – и все потому, что Чунь сумел его растрогать.

Вот и сейчас Чунь говорил не переставая, а взволнованный Мудрец в ответ то хмыкал, то поддакивал, потом вообще замолчал. Но Чунь продолжал говорить с необыкновенной изобретательностью и чем больше говорил, тем медленнее бежал.

У ворот «Небесной террасы» Мудрец соскочил с коляски и велел Чуню прийти за деньгами завтра. Рикша поплелся по улице, ворча про себя: «Оказывается, господин-то был без штанов и заметил это только под фонарем! Немудрено, что он все время дрожал от холода…»

Войдя в пансион, Мудрец сразу направился к комнате Оуяна и заметил, что там горит свет. Мудрец дернул дверь и увидел, что Оуян неподвижно сидит за столом, а перед ним лежит нож. При виде Мудреца Оуян вздрогнул и бросил нож в ящик стола. Глаза его горели, он скрежетал зубами от ярости.

– Что с тобой? – еле успокоившись, спросил Мудрец.

Оуян холодно усмехнулся, вытер лицо рукавом и ничего не ответил.

Мудрец с силой тряхнул его за плечи:

– Ну, говори же, говори!

– Что говорить? – Оуян встал и как был, в туфлях, повалился на кровать.

– Черт возьми, ты меня с ума сведешь! Говори же!

– Говорить больше не о чем! Она сбежала! Да, сбежала! Если я хоть чуточку тебе дорог, иди, ради бога, спать, не терзай меня расспросами!