Хотя погода уже стояла весенняя, Мудрец с присущей ему отвагой продолжал носить свою тяньцзиньскую одежду, которая все еще считалась новой. Он медленно и важно шествовал по улицам, вдыхая теплый воздух, напоенный ароматом первых цветов. В халате из верблюжьей шерсти было тяжело и жарко, но ради эстетического чувства окружающих Мудрец готов был попотеть. Пройдя ворота Земного спокойствия, он вышел на Наньчанскую улицу, где нежные побеги ивы образовали настоящий зеленый коридор. Вдали, из-за высокой красной стены Центрального парка, высовывали свои макушки старые сосны, словно им надоело заточение и они жаждали взглянуть на внешний мир. У подножья стен появились голубые цветы, совсем крохотные, и, хотя их было немного, в них тоже ощущалась прелесть весны. Уличный торговец втыкал в ярко-красную редиску нежно-зеленые листочки шпината и призывно кричал, озаренный весенним солнцем. Глядя на все это, Мудрец вспомнил японский сеттльмент в Тяньцзине и вдруг почувствовал, как ему там недоставало такого тихого уголка.
Он шел и думал: «Надо непременно помирить Мо Да-няня с Оуяном! Стоило мне уехать, как эти глупцы чуть не подрались, но ведь я старший и легко справлюсь с ними. Да чего там, я всегда заправлял всем пансионом: топну ногой, все дрожат!.. Правильно, пойду к Мо Да-няню, попробую его утихомирить. Ну совсем как дети!»
Окончательно уверовав в величие своей миссии, Мудрец отер катившийся с лица пот, важно подозвал рикшу и велел ему ехать в Западный посольский переулок, к банку «Небесное совершенство».
В банке он передал через швейцара свою визитную карточку, и вскоре к нему вышел Мо Да-нянь, тут же увлекший Мудреца в холл. Вид у Мо Да-няня был, как обычно, глуповатый, только одежда чуть лучше, иначе Мудрец решил бы, что Мо Да-нянь рассыльный, а не служащий, как утверждал Ли Шунь. Это не значило, что Мудрец судил о людях по одежде; просто он считал, что каждому коню свое седло, а человеку – платье. Ему не хотелось, чтобы, служа в таком почтенном месте, его друг походил на беглого каторжника.
– Привет, старина! – Мудрец долго тряс руку Мо Да-няня. – Ты молодчина! Не пройдет и трех лет, как станешь крупным финансистом! Вот будет здорово!
– Не смейся надо мной, старина Чжао. Кстати, ты когда вернулся?
– Совсем недавно. Никак не думал, что в мое отсутствие произойдут такие перемены! – Эти слова Мудрец произнес с особой проникновенностью. – Я ведь пришел специально, чтобы помирить своих глупых друзей. Ну стоит ли ссориться?
– С кем это ты меня собираешься мирить?
– С Оуяном и остальными. Что за ребячество! Только старший брат за порог, а вы уже в драку!
Мудрец засмеялся.
– Ни с кем я не ссорился, кроме Оуян Тянь-фэна. А его я ненавижу всеми фибрами души! – Мо Да-нянь даже побагровел.
– Не говори так, толстячок. – Мудрец протянул ему сигарету и сам закурил. – Будущему банкиру такой тон не к лицу.
– Перестань шутить, – очень серьезно произнес Мо Да-нянь. – О его отношении к Ван ты знаешь, я ведь тебе говорил? Так вот, после твоего отъезда он с утра до вечера ругал Ли Цзин-чуня и выжил его из пансиона. Разве я мог стерпеть такое? Он, видимо, заподозрил Ли Цзин-чуня в том, что это он рассказал тебе про Ван! Я знаю, ты любишь Оуяна, но меня, пожалуйста, не заставляй, хоть мы с тобой и добрые друзья. Конечно, я человек недалекий, не все могу объяснить, но одно скажу совершенно ясно: Оуяна я больше не желаю видеть!
– Послушай, толстячок, ты только поступил в банк, а уже начинаешь вводить свои расценки! Не надо! Надеюсь, меня-то ты почтишь своим визитом? – Мудрец и насмехался над Мо Да-нянем, и в то же время уговаривал его. – Все мы, в том числе и Оуян, не так уж плохи, но человек есть человек, и у каждого свой характер. Не хочешь – не дружи с Оуяном, это дело твое; просто я, как старший брат, хочу вас всех собрать за чарочкой вина и мирно побеседовать, чтоб вы потом хоть раскланивались друг с другом. Настоящим демократам присущи взаимная любовь и уважение. Смотри, как бы я не прозвал тебя социалистом или разбойником, что в общем-то одно и то же!
Мо Да-нянь заколебался:
– А Ли Цзин-чуня ты пригласишь на эту пирушку?
– Ли Цзин-чуня? – Мудрец устремил взор в потолок и долго его изучал. – Говоря по правде, Цзин-чуня я побаиваюсь. И не я один, но и все остальные! Будь он сейчас здесь, я слова вымолвить не смог бы!
– Значит, ты его не пригласишь? – Мо Да-нянь испытующе посмотрел на Мудреца.
– Пожалуй, не надо.
– Ну так вот, дорогой Чжао: будет Ли Цзин-чунь, я буду тоже, не будет – и мне там делать нечего. Да, его стоит бояться, потому что хороший человек, пусть даже не очень умный, сильнее самого хитрого приспособленца!
– Разве я сказал, что Ли Цзин-чунь – плохой человек?
– По-моему, он выше всех нас! И по своим знаниям, и по уму, и по моральным качествам. Не вразуми он меня, я вряд ли догадался бы поступить в банк и заняться тем, о чем мог только мечтать. Да, я его уважаю. Я не смог запомнить все, что он мне говорил, но что запомнил, до смерти не забуду! Например, он сказал, что человек любой профессии способен принести пользу революции. Это относится и к банковскому делу, и к ремеслу, с помощью которых можно реформировать экономику, и к торговле, и к преподаванию – словом, к любой сфере, где нужны усердие и глубокие, специальные знания. Все порядочные люди идут разными путями, но цель у них одна: изменить общество, просветить народ, потому что революция может считаться завершенной лишь тогда, когда народ станет сознательным. Кричать о революции, а думать совсем о другом так же бессмысленно, как женщине с бинтованными ножками участвовать в соревнованиях по бегу! Вот что говорил Ли Цзин-чунь. Разумеется, я передаю его слова неточно, но примерный смысл такой. Чем больше я думал об этом, тем сильнее чувствовал, что он прав, потому и перестал заниматься всякими глупостями вроде выкрикивания лозунгов и выведывания чужих тайн. Все это чепуха! Ли Цзин-чунь – человек не только хороший, но и понимающий, так что мое решение остается в силе: не пригласишь его, я тоже не пойду! Извини, старина, мне пора работать. – Мо Да-нянь поднялся. – Итак, я готов на примирение, но только если будет Ли Цзин-чунь!
– Может, хоть пообедаем вместе?
– Прости, но в нашем банке очень строгие порядки, хозяин – иностранец. С обеденного перерыва надо возвращаться минута в минуту, а в ресторане мы наверняка задержимся. Вот возьму отпуск, тогда и сходим. До свидания, старина!
Мо Да-нянь пожал приятелю руку и исчез, даже не проводив его. Растерянный и недовольный Мудрец вышел на улицу и тут только вздохнул: «Толстячок-то просто свихнулся! Ишь как иностранец его вышколил!»
Мудрец был очень раздосадован тем, что Мо Да-нянь встретил его в штыки, но, поразмыслив, решил, что этот толстячок обладает поистине бычьей пробивной силой, раз устроился в банк к иностранцу. Недовольство уравновесилось в нем уважением, и он решил относиться к Мо Да-няню великодушно.
Хуже обстояло дело с Ли Цзин-чунем и Оуян Тянь-фэном, они чересчур далеко отошли друг от друга, чтобы можно было помирить их одними уговорами. Если их как бы невзначай свести вместе, они наверняка снова повздорят, а может быть, и подерутся. Да, тут надо еще серьезно подумать! Почему он должен все время жертвовать собой ради друзей?!
Вернувшись в пансион, Мудрец тихонько позвал У Дуаня:
– Пойдем в харчевню, пообедаем! Надо обсудить одно дело.
– А что за дело?
– Пока секрет.
Услышав слово «секрет», У Дуань вздрогнул, как будто ему впрыснули морфий, схватил шапку и, даже не переодевшись, последовал за Мудрецом. В харчевне они заказали еду, и У Дуань, горя нетерпением, стал торопить Мудреца, чтобы тот рассказал о своем секрете.
– Не спеши. Честно говоря, это не секрет, а дело.
– Выходит, ты меня надул? – Разочарованию У Дуаня не было границ.
– Если бы я не сказал про секрет, ты еще три часа собирался бы! – захохотал Мудрец. – А дело вот какое: я только что виделся с Мо Да-нянем и сказал, что хочу вас всех помирить, но он не так прост, как раньше. Едва поступил в банк, а уже стал настоящим европейцем.
– Вырядился в европейский костюм? – не без зависти спросил У Дуань.
– Нет, мыслить начал на европейский лад. Подумай только, я, гость, еще не попрощался, а он важно так встает и говорит: «Извини, у меня дела, в другой раз увидимся!» Я знаю, что он туповат, потому и пропустил его слова мимо ушей. А насчет пирушки, которую я предложил, он сказал, что ее нельзя устраивать без Ли Цзин-чуня. Я, конечно, скис, потому что объединить Ли с Оуяном – все равно что насыпать в печку уголь вперемешку со льдом. Можно подумать, что мне больше остальных это надо! Я ведь для вас стараюсь, да и повеселиться совсем неплохо! Ты не знаешь, почему Мо Да-нянь так возненавидел Оуяна? Наверное, тут какая-то тайна…
– Ну вот, наобещал с три короба, а сам меня выспрашиваешь! Ладно, так и быть, расскажу тебе. – Желтое лицо У Дуаня посуровело. Когда он собирался поведать какую-нибудь тайну, он всегда напускал на себя строгий вид – как Чжугэ Лян [39], замысливший очередную хитрость. – Ты что думаешь? Я ведь со всеми лажу. Мо Да-нянь и Оуян подрались не из-за меня; наоборот, я старался их утихомирить. Оуяна каждый день водил в поликлинику, когда он расхворался, да и с Мо Да-нянем мы в хороших отношениях. Дружбы с Ли Цзин-чунем я никогда не искал, но при встречах вежливо раскланиваемся. В общем, я ни с кем не ссорился и могу спокойно прийти на пирушку. Что же касается главных враждующих сторон, то я так думаю: Оуян возненавидел Ли Цзин-чуня за его близость к Ван, а Мо Да-нянь обозлился на Оуяна, но рвать с ним не хотел. Верно мое предположение или нет, еще надо уточнить; я доведу это дело до конца, пока, как говорится, камни из воды не выступят. Убежден, что между Ли Цзин-чунем и Ван не все чисто. Конечно, меня это не касается: я только выполняю свой долг и пытаюсь раскрыть тайну. Ты что…
– Я вижу, ты только тайны умеешь раскрывать, – усмехнулся Мудрец. – А что делать с пирушкой? Я ведь уже сказал про нее Мо Да-няню, и отступать неловко.
– Раз так получилось, не делай ничего. Это тоже выход! – воскликнул У Дуань, довольный собственной находчивостью. – Когда опять увидишь Мо Да-няня, скажи ему, что Ли Цзин-чунь все время занят, а Оуян еще болен. Неплохо, а?
– Действительно неплохо! – обрадовался Мудрец. – В самом деле, зачем нам заниматься пустяками? Давай-ка лучше пить!
Удовлетворенные таким великолепным исходом разговора, они начали играть в отгадывание фигур, пить, болтать, смеяться, и казалось, будто в их сердцах, с еще большей силой потянувшихся друг к другу, сосредоточилось все веселье мира.
– Ты хочешь снова учиться или будешь искать работу? – спросил У Дуань в промежутке между двумя рюмками.
– Нет уж, учиться я больше не буду! – твердо ответил Мудрец.
– А ты что думаешь? Я тоже считаю, что учиться бесполезно.
– Молодец! Выпьем за это!
– Какую же работу ты собираешься искать, старина Чжао?
– Все равно, любую!
– Ну, не любую же! Надо подумать.
– Конечно. Я имел в виду любую чиновничью должность. Торговля или преподавание – это слишком низменно!
– А ты что думаешь? Я тоже так считаю и хочу стать чиновником.
– Молодец! Может, еще водочки закажем?
– С удовольствием. А ты… – У Дуань хотел сказать свое любимое: «А ты что думаешь?», с помощью которого он обычно давал понять, что его тайны еще не исчерпаны, но почему-то счел это бессмысленным и засмеялся.
Они еще взяли водки.
– Старина Чжао, я вспомнил: есть одна работа, не знаю только, устроит ли она тебя.
– Если почетная, устроит! – серьезно ответил Мудрец.
– Вполне почетная, специально для тебя, – заговорщически подмигнул У Дуань. – Сейчас создается Союз защиты женских прав, Оуян – один из организаторов. Чтобы собрать деньги, они хотят устроить благотворительный спектакль, а ты ведь мастер петь арии из опер, почему бы тебе не блеснуть? Я все организую: вступишь в союз, споешь в спектакле и сразу же получишь должность!
– Каким образом? – удивленно спросил Мудрец, поднимая рюмку.
– А вот каким. На спектакле наверняка будут всякие высокопоставленные лица: политики, генералы, их жены, наложницы, дочери… Ты им, конечно, понравишься, и они будут искать с тобой знакомства. Тут уж до чиновничьей должности совсем недалеко! Сам я, к сожалению, петь не умею, но все-таки могу тебе помочь. Скажем, ты выплывешь на сцену бородатым стариком в традиционном китайском платье, а я буду тебе подвывать в модном европейском костюме – представляешь, какая потеха? Повторяю: когда ты прославишься, получить должность будет легче, чем пальцем шевельнуть! Ты думаешь, почему Ян Чунь-тина сделали управляющим делами министерства внутренних дел? Потому что однажды в доме министра он спел в пьесе «Казнь сына у дворцовых ворот»! [40] Ты что…
«Думаешь» У Дуань так и не успел произнести, потому что Мудрец перебил его в самый интересный момент, как частенько это делал:
– Для себя-то я пою, а вот в спектакле…
– За успех ручаюсь! – со всей искренностью, на какую только был способен, воскликнул У Дуань. – Голос у тебя гораздо лучше, чем у Ян Чунь-тина. Уж если он понравился, то о тебе и говорить нечего. Ты что…
– Но ведь на костюм, парик и бороду нужно потратить немало денег.
– А ты думал обойтись без капиталовложений? Во всяком случае, это обойдется дешевле, чем взятка, которую надо дать за должность. А не получишь должности – так получишь хотя бы удовольствие.
– Кто же порекомендует меня в этот женский союз? – сдаваясь, спросил Мудрец.
– Оуян, конечно! Ему это раз плюнуть.
– Ладно! Доедай скорее, и пойдем к нему!