Маати проснулся от стука дождя по ставням. Свет, пробивавшийся в щели, был смягчен тучами, и трудно было судить о времени дня. Ночная свеча превратилась в оплывший огарок. Маати отвел сетку, вздрогнул и встал. За окном город словно исчез, растворился в сером тумане. Даже очертания дворца еле угадывались. На глади пруда танцевали капли, а у влажных глянцевито-зеленых листьев ближайших деревьев вдоль жилок появился красноватый оттенок. В лицо бил холодный дождь. В Сарайкете наступала осень.

С тех пор как уехал Ота – почти две недели назад, – дни стали похожи один на другой. По утрам Маати вставал и отправлялся к Хешаю-кво. Иногда поэт даже перебрасывался с ним тремя-четырьмя фразами. В остальное время они просто сидели рядом на кровати под недобрым прищуром андата, запертого в пыточном ящике. Маати уговаривал поэта есть то, что приносили слуги с дворцовых кухонь: фруктовые сласти, липкие от сиропа, густые хлебные пудинги, простой сыр и яблоки. Каждое утро Хешай-кво снисходил до куска-другого пищи и запивал ее чаем, после чего, кряхтя, поворачивался к Маати спиной. Бессемянный неизменно молчал, но Маати даже затылком чувствовал его тяжелый взгляд.

После обеда Маати отправлялся гулять по садам или читал, а на закате повторял утренний обряд кормления; впрочем, ужин вдохновлял поэта не больше завтрака. Потом, оставив ему ночную свечу, Маати отправлялся к себе, зажигал еще одну свечу, поправлял сетку над кроватью и заставлял себя уснуть. Дни были похожи на один-единственный кошмарный сон с мелкими вариациями, которые только подчеркивали неизменность происходящего.

Маати закрыл ставни, взял чистое платье, умылся и побрился. Брить, правда, было особенно нечего, но ритуал того требовал. К тому же это успокаивало. Он бы все отдал, чтобы Ота-кво оказался рядом.

Маати спустился к столу, где его ждал завтрак: медовый хлеб с черным чаем. Он взял поднос и пошел по коридору в комнату Хешая-кво. Незапертая дверь распахнулась от легкого толчка.

Кровать была пуста. Тонкую, как туман, сетку откинули на сторону, белье сгребли в ком, а под ним угадывалась вмятина, продавленная поэтом за многие дни. Маати трясущимися руками поставил поднос и подошел к постели. На ней не было ни записки, ни какой-нибудь иной вещи – ничего, что подсказало бы, где сейчас учитель и что произошло. Перед глазами возникла тошнотворная сцена: тело, плавающее в пруду. Маати медленно обернулся, боясь увидеть пустой пыточный ящик. Встретившись взглядом с Бессемянным, он облегченно выдохнул, хоть и не помнил, как затаивал дыхание.

Андат рассмеялся.

– Не повезло, мальчик мой, – произнес он спокойно. – Великий поэт, насколько мне известно, все еще жив и достаточно здоров рассудком, чтобы не давать мне воли.

– Где он?

– Не знаю. Он передо мной не отчитывается. Странное дело, Маати-кя: мы с тобой теперь не разговариваем, как раньше.

– Куда он пошел? Что сказал?

Бессемянный вздохнул:

– Ничего не говорил. Просто лежал, как обычно, жалкий и безвольный, точно половая тряпка, а перед последней риской свечи вдруг поднялся, словно вспомнил о встрече, напялил халат и вышел.

Маати заметался по комнате, пытаясь выровнять дыхание и привести мысли в порядок. Должно же быть что-то – любая подсказка о том, где сейчас Хешай, чем он занят.

– Зови стражу, – произнес со смехом андат. – Кричи: великий поэт сорвался с цепи!

– Тихо! – рявкнул Маати. – Мне надо подумать.

– А то что? Накажешь? Меня уже заперли так, что не шевельнешься. Будь я человеком, обделался бы с ног до головы и выпихивал бы дерьмо из клетки. Или ты еще что-то мне уготовил?

– Ничего. Просто… не говори.

– Почему, дражайший мой? Чем я тебя обидел?

– Ты убил ребенка! – выкрикнул Маати, опешив от собственной ярости.

Андат печально улыбнулся в глубине клетки. Бледные пальцы просунулись между прутьями, бледное тело на дюйм придвинулось.

– Ребенок не возражал, – сказал Бессемянный. – Спроси сам, в обиде он на меня или нет. Если я и причинил кому-то зло, то только женщине и Хешаю. И ты знаешь, почему я так сделал.

– Потому что ты мерзавец, – ответил Маати.

– Я пленник и раб, которого держат здесь против воли. Меня вынуждают работать на того, кто меня пленил, а я мечтаю освободиться. От этого ящика, от этого тела, от этого сознания. Это не более морально, чем потребность дышать. Если бы ты тонул, Маати, тебе было бы наплевать на всех.

Маати развернулся и стал шарить по пустым простыням в поисках сам не зная чего. Простыни как простыни. Надо было идти. Предупредить хая. Стражу. Он пошлет стражу разыскать Хешая и вернуть его домой. Сквозь стук дождя Маати услышал, как андат пошевелился.

– Я же говорил, – произнес Бессемянный, – что мы недолго будем друзьями.

В этот миг снизу донесся другой голос, позвал Маати по имени. Женский голос, резкий от волнения. Маати ринулся вниз, перескакивая через три ступени. В гостиной стояла Лиат Чокави. Ее платье и волосы промокли насквозь и прилипли к телу, отчего она казалась моложе, чем в прежние встречи. Увидев юного поэта, она сделала два шага вперед, и Маати положил ладонь на ее сцепленные руки.

– Что такое? – спросил он. – Что случилось?

– Поэт. Хешай. Он в Доме Вилсинов. Рвет и мечет. Мы не можем его унять, Маати. Эпани-тя хотел послать гонца к утхайему, но я сказала, что схожу за тобой. Он обещал подождать.

– Веди, – ответил Маати.

Они почти бегом промчались по деревянному мосту, потемневшему и скользкому от дождя, миновали сады, где деревья поникли мокрыми ветвями, а цветы – головками, и свернули на юг, в город. Лиат всю дорогу тянула Маати за руку. На бегу говорить было тяжело, да и ничего не приходило на ум. Он был слишком напуган предстоящим – тем, что мог обнаружить по прибытии.

Будь Ота-кво рядом, было бы у кого спросить совета…

И вдруг Маати осенило, что всю жизнь он провел под чьим-то крылом: рядом всегда оказывался человек, готовый вести его, когда жизнь устраивала испытания, – настоящий учитель. Ота-кво даже не окончил школу, но сумел дойти до всего сам – он может, если что, подсказать другому. И то, что Хешай оказался не способен на подобное, Маати находил чудовищной несправедливостью.

Во дворе гальтского Дома Лиат остановилась, Маати тоже. Зрелище изумило его даже пуще ожидаемого. На квадратном дворике, огороженном двухэтажным зданием, у фонтана и гальтского Древа спиной к улице сидел поэт. Вокруг него виднелись следы буйства: рваная бумага, разбросанная еда. В дверях и на галерее толпились люди, одетые в цвета разных Домов. Черты их лиц скрадывал дождь и туман.

Маати мягко отстранил Лиат. Брусчатка двора на дюйм ушла под воду. Только по белой пене можно было угадать, где проходят водосточные желоба. Маати медленно брел по воде, хлюпая сандалиями.

Вид у Хешая был потерянный. От дождя его жидкие космы прилипли к шее. Сквозь тонкий халат – слишком тонкий для такой погоды – просвечивала нездоровая краснота кожи. Маати опустился перед ним на корточки и увидел, как толстые губы шевелятся, будто шепчут. В битой молью бороде застряли, словно росинки, капли дождя.

– Хешай-кво… – начал Маати, принимая позу мольбы. – Хешай-кво, нам пора возвращаться.

Красные с желтоватыми белками глаза повернулись к нему, прищурились. Лицо поэта мало-помалу озарилось узнаванием. Хешай положил пухлую руку на колено Маати и покачал головой.

– Ее здесь нет, – проговорил он. – Она уже ушла.

– Кого нет, Хешай-кво?

– Женщины, – буркнул он. – Островитянки. Той самой. Я-то рассчитывал найти ее, хотел объяснить…

Маати подмывало схватить поэта за грудки и трясти, пока не очухается. Вместо этого он накрыл его руку своей и сказал спокойно и твердо:

– Нам пора идти.

– Если бы я объяснил, Маати… Если б я только мог объяснить, что это андатовы козни… Что я бы никогда…

– И что с того? – не сдержал Маати досады и стыда. – Хешай-кво, словами вы ничего не исправите. И сидением посреди улицы под дождем тоже.

Хешай нахмурился, словно в замешательстве, потом посмотрел вниз, на бурлящую воду, поднял глаза к полуразмытым лицам, поджал лягушачьи губы.

– Я выставил себя ослом, да? – спросил он совершенно вменяемым тоном.

– Да, – ответил Маати, не в силах лгать.

Хешай кивнул и встал на ноги. Халат распахнулся, обнажив морщинистую грудь. Поэт сделал два неверных шага. Маати шагнул навстречу и поддержал его. Когда они вышли на улицу, Лиат приблизилась и взвалила Хешаеву руку себе на плечо, чтобы помочь Маати. Их руки соприкоснулись у поэта за спиной; Лиат взяла юношу за предплечье, и вышло нечто вроде подхвата, с помощью которого они доставили поэта домой.

Халат, который Маати одолжил девушке в доме поэта, был из шелка с хлопком, толщиной с палец и необыкновенно мягкий. Лиат переоделась в спальне Маати, пока тот возился с Хешаем. Мокрое платье она повесила на вешалку, волосы отжала и теперь не спеша заплетала, дожидаясь юноши.

Обстановка вокруг была незатейливая – кровать, платяной шкаф и стол, на нем лампа с матерчатым абажуром и подсвечник. Почти как у нее, с той лишь разницей, что мебель качественнее, а на столе кипа книг и свитков. В конце концов, Маати всего лишь ученик – как и она сама. Да и возрастом они почти не отличались, хотя она часто об этом забывала.

Сверху доносились голоса – говорили Маати с поэтом, потом вступил Бессемянный – мягко, чарующе и жутко. Поэт рявкнул в ответ что-то неразборчивое, и вновь успокаивающе заговорил Маати. Ей захотелось уйти, вернуться к себе, оказаться подальше от невыносимого напряжения, царящего в этом доме, но дождь припустил еще сильнее. Шум капель сменился рассерженным грохотом струй. Ветер подул в другую сторону, и Лиат смогла открыть ставни, не боясь залить комнату. Снаружи все было точно усеяно паучьими яйцами – крошечные градины таяли.

– Лиат-тя, – произнес Маати.

Она обернулась, пытаясь одновременно закрыть ставни и изобразить просьбу об извинении, но не преуспела ни в том, ни в другом.

– Это ты меня прости, – сказал Маати. – Я должен был лучше за ним присматривать. Дело в том, что он еще ни разу не вставал с постели, не говоря о том, чтобы уйти.

– Он успокоился?

– Вроде того. Наконец-то лег. Бессемянный… Ты знаешь, что он заперт?

– Слышала, – сказала Лиат.

Маати изобразил подтверждение и покосился назад, устало и беспокойно. С рукавов бурого одеяния до сих пор капало.

– Я пойду вниз, – сказала она.

– Зачем?

– Ты же захочешь переодеться, – медленно ответила Лиат.

Маати жутко покраснел и принял позу понимания.

– Я и забыл… Даже не заметил, как намок. Да, конечно, Лиат-тя! Я мигом.

Она улыбнулась и хлопнула его по плечу, как делали товарищи Итани. Вышло на удивление естественно.

– По-моему, нам уже хватит обращаться друг к другу «тя».

Маати и впрямь очень скоро спустился, переодевшись в такое же коричневое платье. Они сели в гостиной, зажгли свечи, чтобы развеять уличную хмарь. Маати устроился напротив Лиат на низкой деревянной скамье. Лицо его было спокойным, но усталым, даже улыбался он невесело, скованно. Тревога за учителя отпечаталась у него на лице.

– Ты не получала от него вестей? – спросил Маати.

– От Итани? Нет, – ответила Лиат. – Рано – он еще не доплыл до Ялакета. Да и письму потребуется не меньше, чтобы попасть сюда.

Маати дал знак, что понял, но в его жестах чувствовалось нетерпение. Лиат ответила позой вопроса о самочувствии. В другой обстановке это могло показаться простой вежливостью, сейчас же выражало искреннюю заботу.

– Ничего, отосплюсь, – сказал он. – Тяжело, когда не знаешь, что делать. Вот приедет Ота-кво, и все наладится.

– Правда? – спросила Лиат, глядя на пламя свечи. – Надеюсь.

– Конечно! Дай-кво лучше нас знает, как жить дальше. Он все расскажет Оте-кво, и мы…

Его наигранно оптимистичный тон улетучился вместе со словами. Лиат посмотрела на Маати. Тот наклонился вперед и потер пальцами глаза, как усталый старик.

– Мы сделаем все, что велит нам дай-кво, – подытожила она.

Маати изобразил позу виноватого согласия. Налетевший ветер сотряс стены и захлопал ставнями, и Лиат поплотнее запахнула халат, хотя в комнате было тепло.

– А ты? – спросил Маати. – В Доме Вилсинов все спокойно?

– Не знаю, – ответила Лиат. – Амат Кяан вернулась, пытается привлечь меня к работе, но там уже почти нечего делать. Кажется… она мне не доверяет. Я ее не виню после всего, что было. И Вилсин-тя тоже. Они стараются меня чем-нибудь занять, но ничего серьезного не предлагают. Никто не сказал, что я снова девочка на побегушках, но, учитывая, на что я теперь трачу время, так оно и есть.

– Мне жаль. Этого не должно было случиться. И ты тут ни при чем. Тебе надо…

– Итани хочет от меня уйти. Или Ота – без разницы. Он меня бросит. – Лиат не желала этого говорить, но слова сами лезли наружу, как рвота. Она смотрела на свои руки и не могла сдержаться. – Мне кажется, он сам этого не понимает, но когда уплывал, что-то в нем изменилось. Когда он прощался со мной… Я такое уже видела – он у меня не первый. Какая-то отчужденность… Потом она растет, растет, и…

– Ты точно ошибаешься, – сказал Маати впервые за день уверенным тоном. – Он тебя не бросит.

– Другие-то бросили.

– Только не он.

– Все равно: со мной его нет. И уплыл он не потому, что пришлось, а потому, что хотелось. Он захотел побыть без меня. Пока не вернется, у него будет уйма времени для размышлений. А потом…

– Лиат-тя… Лиат, Ота-кво был моим первым учителем. Я даже думаю, лучшим. Он не такой, как все. И он тебя любит. Он сам мне об этом говорил.

– Не знаю, – ответила Лиат.

– Ты ведь любишь его, правда?

– Не знаю, – повторила она, и молчание, наступившее следом, было еще тягостнее дороги под дождем. Лиат смахнула слезу. – Я люблю Итани. Его я знаю. А кто такой Ота? Сын хайема. Он… не тот, кем я его считала, а я всего-навсего ученица распорядителя, и то ненадолго. Как мы можем остаться вместе, когда он – это он, а я – это я?

– Но ведь вы не расстались, когда ты была распорядительницей, а он – простым грузчиком. И здесь то же самое.

– Нет, не то же, – заспорила она. – Он всегда знал, что рожден для лучшей доли, а я – нет. Какой была, такой и умру.

– Ота-кво чуть ли не умнейший человек из всех, кого я знаю, – возразил Маати. – Он тебя не бросит.

– Почему?

– Потому что он чуть ли не умнейший человек из всех, кого я знаю.

Лиат засмеялась, сама не зная отчего: то ли от искренности Маати, то ли от своего отчаянного желания поверить; а может, чтобы не расплакаться. Маати придвинулся к ней и обнял за плечи. От него пахло кедровым мылом, с которым брился Итани. Она положила голову ему на плечо.

– Нелегко же нам придется, – произнесла Лиат, немного успокоившись. – Еще столько ждать…

– Да уж, – ответил Маати и тяжело вздохнул. – Нелегко.

– Но мы ведь можем помогать друг другу, правда? – спросила Лиат, стараясь, чтобы Маати не услышал мольбы в голосе.

Тишину заполнял шум дождя. Лиат закрыла глаза. Наконец Маати произнес то, что она не решилась озвучить:

– По-моему, одному, без друзей, такое не выдержать. Наверное, мы оказались в одной лодке. Если несчастный ученик поэта, который целыми днями ходит как побитый, сможет тебе чем-то помочь, я буду рад.

– Ты не обязан мне помогать.

– Ты мне тоже, и все-таки я буду ждать.

Ее поцелуй был поспешным и сестринским – по крайней мере, таким задумывался. То, что Маати задержал дыхание, Лиат отнесла на счет внезапности и смущения. Она улыбнулась, и он улыбнулся в ответ.

– Только взгляни на нас – один жальче другого, – сказала она. – Итани… Он скоро вернется.

– Да, – подхватил Маати, – и тогда все наладится!

Дверь распахнулась, и в комнату свиданий кто-то ввалился. На миг из общего зала просочились обычные звуки чайной – голоса, музыка. Потом вошел Ториш Вайт с двоими подручными, дверь закрылась, и все стало как было.

Амат за длинным столом напряглась. У мужчины, что сидел с ней рядом в простом платье огнедержца, на лице застыло предвкушение жестокой потехи.

Упавший с трудом поднялся на колени: голова обмотана белой тряпкой, худые руки связаны за спиной. Ториш Вайт взял его за плечи, рывком поставил на ноги и кивнул помощнику. Когда тряпку сдернули, Амат сглотнула ком страха.

– Этот? – спросил Ториш.

– Да, – ответила она.

Ови Ниит повел вокруг взглядом, мутным не только от страха или злобы, но и от вина с дурманом. Лишь спустя три долгих вздоха его глаза отыскали Амат и узнали. Он шатко поднялся на ноги.

– Ниит-тя, – произнесла Амат с позой открытия переговоров, – давненько не виделись.

Владелец дома утех разразился потоком непристойностей, иссякшим, когда один из людей Ториша Вайта ударил его по лицу. Амат сложила руки на коленях. В уголке рта у Ови Ниита повисла яркая, как рубин, капля крови. Амат стало не по себе.

– Если будешь меня слушать, Ниит-тя, – начала она снова, – разойдемся по-хорошему.

Он ухмыльнулся, осклабив гнилые зубы в кровавых разводах, и расхохотался как безумный. Без капли страха. Амат пожалела, что его не нашли трезвым.

– За мою работу у тебя, Ови-тя, я ничего не получила. Поэтому решила взять плату долей в твоем заведении. По правде говоря, я хочу его выкупить. – Она вытащила бумажный сверток из рукава и положила на стол. – Цена приличная.

– Хоть в сто раз умножь, не хватит, – сплюнул Ниит. – Мой дом начинался с трех девчонок из подворотни. Он не продается.

Огнедержец заерзал на месте, глядя с возрастающим любопытством. Амат растерялась. Казалось бы, она знает толк в переговорах, да и превосходство, мягко говоря, на ее стороне, и, однако же…

– Тебе придется меня убить, грязнорылая сука. Потому что иначе я убью тебя.

– Нет нужды… – заговорила она и осеклась, а потом приняла позу согласия.

Ови Ниит прав. Никакие это не переговоры, а замаскированное убийство. На его лице впервые промелькнуло нечто похожее на догадку, взгляд метнулся в сторону, к Торишу Вайту.

– Сколько бы она ни назначила, я утрою цену, – сказал он.

– Амат-тя, – произнес огнедержец, – я ценю ваше усердие, но, сдается мне, вряд ли этот господин подпишет бумаги.

Амат вздохнула и ответила жестом согласия. Кто-то за стенкой взвыл от смеха, хотя это было едва слышно: толстые стены глушили звук. Точно призрак захохотал.

– Давай убей – все равно ничего не добьешься, – бросил Ови Ниит, по-петушиному выпячивая грудь.

– Переживу, – ответила Амат и кивнула.

Ториш Вайт подсек ему колени. Двое громил тут же шагнули вперед, чтобы удержать Ниита. Их главарь склонился над сутенером и накинул на шею плетеный шнур. Один поворот запястья – и удавка натянулась, врезалась в плоть, скрылась из вида. Лицо пленника побагровело. Амат наблюдала как зачарованная. Времени потребовалось больше, чем она ожидала. Когда помощники разжали руки, тело повалилось, как мешок с зерном.

Огнедержец потянулся через стол, взял двумя пальцами сверток и подтянул к себе. Амат обернулась к нему, точно и не было рядом трупа.

– Полагаю, вы уже нашли того, кто сможет обставить его смерть?

– Я за этим прослежу, – ответила она.

– Очень хорошо. Если стража спросит, я поклянусь, что присутствовал при сделке. – Огнедержец достал из рукава перо и серебряную тушечницу. – Вы заплатили Нииту-тя запрашиваемую цену, он остался весьма доволен.

– Думаете, спросят?

Тушечница со щелчком открылась, перо тронуло черный брусок и вывело что-то на листе, скрипя, как птичий коготь.

– Разумеется, – подтвердил огнедержец, придвигая бумаги ей. – На то они и стражники. Им за это платят. Но пока вы с ними делитесь, изредка приглашаете в свои закрома и не причиняете хлопот, они на многое закрывают глаза. Не в Веселом квартале испустил дух, и ладно. Их чести это не коснулось.

Амат изучила подпись, потом сняла с пояса кожаный мешочек и отдала огнедержцу. У того хватило такта не пересчитывать серебро при ней, и все-таки он взвесил мешок на ладони, прежде чем спрятать в рукав.

– Странно слышать упоминания о чести в подобной связи, – проговорила Амат.

Огнедержец принял позу вежливой поправки, уместной при обращении учителя к чужому ученику.

– Если бы не честь, Ториш-тя убил бы вас, а не Ниита.

Ториш Вайт хохотнул, и Амат небрежно кивнула, хотя внутренне вздрогнула. Огнедержец изменил позу на прощальную, обращаясь с ней к Амат, Торишу Вайту и – на миг – к телу Ови Ниита. Когда дверь за ним закрылась, Амат сунула подписанные документы в рукав и присмотрелась к мертвецу. Он оказался тщедушнее, чем она помнила, да и руки как будто стали тоньше. Теперь, когда Ниит бездыханный лежал на полу, вид у него был до странного жалкий. Амат впервые задумалась, каким он был в детстве и есть ли у него сестра или мать, которая будет его оплакивать. Вряд ли.

– Куда его девать? – спросил Ториш Вайт.

– Куда вам удобнее.

– Хотите, чтобы его нашли?

– Мне все равно, – ответила Амат.

– Страже будет легче замять дело, если он исчезнет, – сказал Ториш не то ей, не то своим людям.

– Об этом мы позаботимся, – ответил тот, кто держал жертву за правую руку.

Амат ответила позой признательности. Двое громил приподняли то, что прежде было Ови Ниитом, и уволокли прочь. «Наверное, тачку спрятали у черного хода», – подумала Амат.

– Когда вы намерены вступить во владение? – спросил Ториш Вайт, едва подельники ушли.

– Скоро.

– Вам понадобится защита. Типы из Веселого квартала кверху брюхом не лягут только из-за того, что у вас все бумажки на месте.

– Да, об этом я как раз хотела поговорить, – произнесла Амат, мимоходом удивляясь тому, насколько чужими показались ей эти слова. – Мне будет нужно нанять охрану. Вам интересен подобный род деятельности?

– Смотря по обстоятельствам, – ответил Ториш Вайт, но улыбнулся.

Значит, оставалось только обсудить детали. Отлично. Ее взгляд скользнул туда, где лежал Ови Ниит. Она сказала себе, что ее растерянность исключительно телесного свойства и вызвана видом смерти. Мысль о том, что теперь она владеет домом утех и будет получать прибыль от торговли женщинами и мальчиками, с которыми недавно делила кров, ее даже не тревожила. В конце концов, это делалось во имя справедливости.

Ториш Вайт переступил с ноги на ногу, чем оторвал ее от размышлений. У него было квадратное лицо и широкие плечи, на подбородке и руках виднелись шрамы, а на губах играла ухмылка, выдающая свирепый нрав. Смотрел он оценивающе и иронично.

– Что?

– Вы ведь боитесь меня, верно?

Амат улыбнулась и приняла скучающий вид.

– Верно. Однако не забывайте, что стало с последним, кто меня напугал.

Его ухмылка исчезла.

– Выше головы метите.

Она приняла позу согласия, но с оттенком вызова. По лицу Ториша было видно, что он прекрасно все понял. И зауважал ее. На это и был расчет. Амат опустила руки и оперлась на стол.

– Когда я была маленькой, – сказала она, – сестра столкнула меня с крыши. Довольно высокой. Я никогда не была так близко к смерти и все-таки не закричала. Потому что знала: не поможет.

– И в чем мораль?

– Может, я и взваливаю на себя непосильную ношу, но намерена дотащить ее до конца. Бойся не бойся – легче не станет.

Ториш расхохотался. Смех у него был низким и на удивление гулким – будто топором по пустому бревну постучали.

– А ты упрямая стерва. – Это был комплимент.

«Если бы, – подумала она, улыбаясь. – И все же хорошо, что ты во мне ошибся».