Два дня спустя, закончив работу и отправив друзей развлекаться, Ота вышел из барака и задумался. Городские улицы с закатом оживились, запестрели. Теплый оранжевый свет окутал стены и крыши, первые звезды зажглись в кобальтово-синем небе. Ота стоял посреди улицы, наблюдая вечерние перемены. В воздухе, как язычки пламени, заплясали светляки. Нищие с наплывом прохожих запели по-иному. Справа раскинулся Веселый квартал в вечных ярмарочных огнях. Впереди лежала набережная, хотя сейчас ее не было видно за рядами бараков. А где-то слева, далеко за городской чертой, большая река несла воды с севера.

Ота медленно потер ладони, глядя, как небо алеет, а потом становится серым. Солнце скрылось, над городом засияли звезды. Где-то чуть к северу, вверх по холму, сидела у себя в комнате Лиат. Дальше стоял хайский дворец.

По мере удаления на север менялись и улицы. Рабочий квартал сам по себе был некрупным, и Ота быстро оставил его позади. Бараки уступили купеческим лавкам и лоткам вольных торговцев. За ними лежал квартал ткачей: в окнах горел свет, а во дворах допоздна перестукивались челноки. Ота, минуя встречных, прошел Бусинную улицу и Кровяной квартал, где лекари и шарлатаны принимали болящих и раненых. В Сарайкете все было предназначено на продажу.

Дворы знати со стороны выглядели как целые деревушки. Улицы возле них расширялись, стены становились выше. Огнедержцы, сохранявшие для богатых огонь, были одеты лучше, нежели их товарищи из бедных кварталов. Ота замедлил шаг на перекрестке, ближайшем к Дому Вилсинов. Пройти чуть вперед задворками, и он окажется рядом с комнатой Лиат. Пробраться туда – пара пустяков. Он постоял на углу, словно полузабытая статуя времен Империи, отсчитал десять ударов сердца, потом, сжав кулаки, двинулся дальше.

Дворцы возвышались на холме отдельным, внутренним городом, обиталищем небожителей. Запахи сточных канав, пота и жаркого из чайных домиков здесь исчезали, сменяясь ароматами садов и благовоний. Дорожки из простого камня становились мраморными, песчаными или гравийными, песни попрошаек перетекали в невольничьи напевы, почти не теряя мелодии. Залы собраний стояли либо пустые и темные, либо подсвеченные изнутри, словно лампады. Слуги и рабы сновали по дорожкам с тихой деловитостью муравьев, а люди утхайема в одеждах, пламенеющих как закат, толпились в освещенных двориках, разыгрывая друг перед другом позы придворных политиканов. «Спорят, – догадался Ота, – кому выпадет честь затравить сына Удуна».

Притворившись гонцом, он спросил у одного из слуг дорогу и вскоре миновал дворцы. Путь пролегал в темноте, тропа петляла между деревьями. Позади еще виднелись утхайемские чертоги, но уединенное жилище поэта находилось в стороне. Ота прошел по деревянному мосту через пруд, и перед ним открылся простой, со вкусом выстроенный дом. На верхнем этаже горел свет. Фасадная сторона нижнего была настежь открыта, словно сцена, посреди которой на стуле, обитом бархатом, сидел юноша. Маати Ваупатай.

– Ну и ну, – тихо произнес кто-то. – Не каждый день к нам заходят громилы из порта. Чая попить или по какому другому делу?

Андат Бессемянный сидел на траве. Ота немедленно изобразил позу извинения.

– Я пришел повидать Маати-тя, – произнес он с запинкой. – Мы с ним… э-э-э…

– Эй! Кто тут еще?! – выкрикнул другой голос. – Назовись!

Бессемянный покосился на дом. По ступенькам, грохоча, спускался тучный человек в буром одеянии поэта. За ним шел Маати.

– Я Итани из Дома Вилсинов, – ответил Ота. – Зашел проведать Маати-тя.

Поэт, приближаясь, сбавил шаг. На его лице выразилась смесь тревоги, неодобрения и какой-то странной радости.

– Ты явился… к нему? – переспросил Хешай, кивая за спину.

Ота ответил утвердительной позой.

– Мы с Итани познакомились на высочайшем слушании, – сказал Маати. – Он обещал показать мне набережную.

– Правда? – спросил Хешай-кво, и его неудовольствие как будто уступило радости. – Что ж… Как, говоришь, тебя? Итани? Ты хоть понимаешь, с кем идешь гулять? Он ведь у нас птица важная, даром что молодой. Так что побереги его.

– Конечно, Хешай-тя, – ответил Ота. – Поберегу.

Поэт смягчился, полез в рукав платья, пошарил там и протянул что-то Оте. Тот в нерешительности шагнул вперед и подставил ладонь.

– Я тоже когда-то был молодым, – произнес Хешай-кво и подмигнул. – Так что очень уж с ним не цацкайся. Немного приключений ему не помешает!

Ота почувствовал, как в руку легли увесистые полоски, и согнулся в благодарном поклоне.

– Кто бы мог подумать, – задумчиво вымолвил Бессемянный. – Наш чудо-ученик начал интересоваться жизнью.

– Прошу, Итани-тя. – Маати подошел и взял Оту за рукав. – Ты и так слишком любезен. Нам пора. Твои друзья заждались.

– Да-да, – ответил Ота. – Идем.

Он принял позу прощания, на которую тут же ответили: поэт – рьяно, андат – медленно и задумчиво. Маати первым направился к мосту.

– Ты меня ждал? – спросил Ота, отойдя на достаточное расстояние.

Поэт и его раб все еще наблюдали за ними, но слышать уже не могли.

– Надеялся, – честно ответил Маати.

– Твой учитель как будто тоже был рад меня видеть.

– Ему не нравится, что я целыми днями торчу дома. Думает, мне нужно больше бывать в городе. Сам он терпеть не может домоседство и не понимает, что я в нем нахожу.

– Ясно.

– На самом деле не все так просто, – добавил Маати. – А как вы, Ота-кво? Столько дней прошло. Я уж думал, мы больше не встретимся.

– Мне больше не с кем поговорить, – ответил Ота, дивясь собственной прямоте. – Боги! Он дал мне три полосы серебра!

– Это плохо?

– Это значит, мне надо оставить работу в порту и вместо этого водить тебя по чайным. Платят больше!

Он изменился, это ясно. Голос почти тот же, хотя лицо повзрослело, возмужало. В нем все еще узнавался мальчишка в черных одеждах из воспоминаний. Впрочем, кое-что было ново. Не то чтобы он стал менее уверен в себе – это сохранилось в манерах и речи, – но как будто не столь уверен в своем будущем. Это чувствовалось по тому, как он держал чашу, как пил. Что-то тревожило давнего учителя, хотя Маати никак не мог угадать причину этой тревоги.

– Грузчик, – повторил он. – То-то дай-кво удивился бы…

– Да и не он один. – Ота улыбнулся в чашу с вином.

Уединенный дворик чайной располагался на террасе, откуда была видна вся улица и южная оконечность города. Лимонные свечи – защита от кровососов – распространяли в воздухе ароматный дымок, придававший вину странный привкус. На улице ватага парней устроила песни с танцами, а три девицы со смехом наблюдали представление. Ота сделал долгий глоток.

– Ты, я вижу, тоже был удивлен?

– Да, – признался Маати. – Когда вы ушли, я думал… Все думали…

– О чем?

Маати набрал воздуха в грудь, сморщил лоб в попытке выразить домыслы и легенды, которые сам никогда не рассказывал. Ота-кво повлиял на его жизнь даже больше дая-кво и уж точно больше отца. Он представлял, как Ота основывает новый орден – мрачное, даже зловещее тайное общество, которое вступает в противостояние с даем-кво и его школой. Или пускается в морское путешествие, а может, попадает в гущу войны где-нибудь на Западе. Маати никогда бы в этом не признался, но был разочарован тем, в кого превратился его первый наставник – в простого обывателя.

– Я предполагал нечто иное, – ответил он, принимая неопределенную позу.

– Да и это было непросто. В первые месяцы я думал, помру с голода. Нас учили охоте и собирательству, но толку от этой науки оказалось немного. Когда я получил миску похлебки и пол-ломтя черствого хлеба за чистку курятника, то решил, что в жизни не ел ничего вкуснее.

Маати засмеялся. Ота улыбнулся и пожал плечами.

– А ты? – сменил он тему. – Селение дая-кво не обмануло твоих ожиданий?

– Пожалуй. Правда, там приходилось больше учиться, но это было нетрудно. Потому что я видел смысл. Не просто сложности ради сложностей. Мы изучали старинные языки и наречия Империи. Истории андатов и тех, кто их воплотил, узы, которыми их связали. Как они освобождались. Я раньше не знал, насколько трудно поработить андата во второй раз. То есть все наслышаны о том, как некоторых пленяли и в третий, и в четвертый раз, но я не…

Ота рассмеялся – тепло, весело, но не язвительно. Маати принял вопросительную позу. Ота жестом попросил извинения, едва не расплескав вино.

– Просто звучит так, будто тебе это нравилось, – сказал он.

– Так и было, – ответил Маати. – Меня это очень увлекло. Да и давалось неплохо. По крайней мере, учителя так считали. Хотя Хешай-кво меня немного озадачил.

– Как я?

– Нет, не так. И все же, Ота-кво, почему вы не пошли с даем-кво? Почему отказались?

– Потому что они не правы, – ответил Ота. – И я не хотел в этом участвовать.

Маати нахмурился, глядя в пиалу. Темная глянцевая поверхность отразила его лицо.

– А если бы он предложил снова, вы поступили бы так же? – спросил Маати.

– Да.

– Даже если бы пришлось жить грузчиком?

Ота глубоко вздохнул, обернулся и сел на перила, вперив в Маати темный, тревожный взгляд. Его руки замерли на полупозе, которая, будь она закончена, могла бы означать обвинение, требование объясниться или вопрос.

– Неужели моя работа – преступление? – спросил Ота. – Сначала Лиат, теперь ты. Все об одном и том же. Я начал брошенным ребенком – ни семьи, ни друзей. Даже не смел называться своим именем. И посмотри, чего я достиг: у меня есть работа, товарищи, любимая. Есть пища и кров. По ночам я могу слушать поэтов, философов или певцов, могу сходить в баню или чайную, выйти в море на паруснике. Неужели моя жизнь так плоха? Так ничтожна?

Маати удивился тому, с какой мукой это было сказано, если не с отчаянием. Ему показалось, что слова Оты предназначаются ему лишь наполовину.

– Конечно нет, – подумав, сказал Маати. – Не все ценное обязано быть великим. Если вы послушались зова сердца, какая разница, кто что скажет?

– Может, и никакой, а может, огромная.

– Если вы уверены в себе, вряд ли, – ответил Маати.

– А есть такие, кто уверен в своем выборе? Ты, например, уверен?

– Нет, – признался Маати. Озвучить глубочайшее из сомнений вышло легче, чем он ожидал. Он ни разу не поделился им ни с кем в школе, даже с даем-кво. А уж Хешаю не скажет даже под страхом смерти. Ота – другое дело. – Но сделанного не воротишь. Я уже принял все мои решения. Осталось только проверить, хватит ли у меня твердости им следовать.

– Хватит, – успокоил его Ота.

– Сомневаюсь.

Молчание тянулось, как смола. Под террасой на улице взвизгнула и засмеялась женщина. Вдалеке в ответ залаяла собака. Маати поставил опустевшую – только осадок остался на дне – пиалу и прихлопнул комара. Ота рассеянно кивнул – скорее себе, чем Маати:

– Ну что ж, значит, ничего не поделаешь.

– Уже поздно, а мы оба пьяны, – произнес Маати. – Утром все покажется лучше. Вот увидите.

Ота взвесил сказанное, после чего принял позу согласия.

– Я рад, что нашел вас, – сказал Маати. – Наверное, так и должно было случиться.

– Может быть, – кивнул Ота-кво.

– Вилсин-тя!

Эпани проговорил шепотом, но так настойчиво, что Марчат услышал сквозь сон. Не успев как следует проснуться, он перекатился на бок и даже отбросил в сторону полог.

У постели стоял домоправитель, одной рукой запахивая халат. Лицо, озаренное свечой, было невесело.

– А? – буркнул Марчат, еще пытаясь вынырнуть из сонных глубин. – Что стряслось? Где пожар?

– Пожара нет, – ответил Эпани, пытаясь изобразить извинение свободной рукой. – Тут к вам пришли. Он ждет в комнате для особых встреч.

– Он? Кто «он»?

Эпани замялся:

– Оно…

До Марчата дошло, кого имеет в виду слуга, лишь через целый вздох. Потом он кивнул и дал знак принести платье, висящее у шкафа. Ночная свеча давно прогорела за половину – близился рассвет. В доме не было слышно ни звука, кроме шороха одежд. Марчат подпоясался, причесал пятерней волосы и бороду, а затем повернулся к Эпани:

– Годится?

Тот принял позу одобрения.

– Вот и отлично, – сказал Марчат. – Принеси нам чего-нибудь выпить. Вина. Или чая.

– Думаете, стоит, Вилсин-тя?

Марчат умолк и задумался. С каждым мигом множились шансы кого-нибудь разбудить – кого-то помимо Эпани или Ошая. Во мраке его беспокойства сверкнула гневная искра: как же андат посмел вот так заявиться к нему, среди ночи? Вилсин отмахнулся:

– Обойдемся без напитков. Ступай спать. Забудь все – тебе приснилось.

Эпани ушел. Марчат взял огарок свечи и почти ощупью пошел в комнату для особых встреч. Из соображений скрытности она находилась рядом с его покоями. Окон в ней не было, единственная дверь открывалась в отдельную прихожую, так что находившийся внутри обязательно слышал чье-либо приближение.

Вилсин застал андата сидящим на столе гигантской птицей. Полы одеяния растеклись вокруг, словно клякса.

– Что это ты удумал, Вилсин?

– Досмотреть сон, – отозвался Марчат, пряча страх под маской ярости.

Черные глаза на бледном лице впились в гальта. Бессемянный склонил голову набок. В тишине только и слышалось что дыхание Марчата. Из них двоих дышал он один.

– Может, скажешь, в чем дело? – произнес он. – И ноги прочь с моего стола. Тут тебе не чайная.

– С какой стати твой парень обхаживает моего? – процедил андат, пропустив требование мимо ушей.

Марчат поставил перед собой свечу, выдвинул стул и сел.

– Не понимаю, о чем ты говоришь! – Он скрестил руки на груди. – Либо объяснись, либо иди других пугай. У меня завтра трудный день.

– Так ты не посылал твоего человека развлекать ученика Хешая?

– Нет.

– Тогда почему он пришел?

Марчат прочел в лице андата недоверие. Возможно, ему просто померещилось. Тем не менее гальт выдвинул челюсть и подался вперед. Существо в человечьем обличье не шевельнулось.

– Не имею представления, – отчеканил Марчат. – Хочешь – верь, хочешь – не верь. Мне начхать.

Бессемянный покосился вбок, словно прислушиваясь, потом выпрямил спину. Ярость в его голосе и лице растаяла, сменилась недоумением.

– Один твой грузчик сегодня заходил к Маати. Сказал, что они познакомились во дворце и договорились вместе погулять.

– Что ж, – проворчал Марчат, – значит, они познакомились во дворце и договорились вместе погулять.

– Поэт и грузчик? – фыркнул Бессемянный. – Может, и высокородные утхайемки по ночам мечут кости в Веселом квартале? Хешай, конечно, был рад. Не нравится мне все это, Вилсин.

Марчат призадумался, пожевывая губу. В самом деле, выходит странно. Учитывая близость предстоящей церемонии, рисковать нельзя. Слишком многое на кону. Он подвинул стул, скрипнув по каменному полу. Бессемянный свесил со стола ноги, отчего сходства с хищной птицей убавилось.

– Кто это был, кстати?

– Он назвался Итани. Рослый такой, плечистый. Лицом похож на северянина.

Тот самый, которого посылала к Марчату Амат. Дело плохо. Бессемянный, видимо, что-то прочел в его глазах и принял позу – смесь вопроса и приказа.

– Я понял, о ком речь. Ты прав, здесь что-то нечисто. Он был моим телохранителем в тот день, когда я ходил в предместья. А еще он спит с Лиат Чокави.

Бессемянный мгновение-другое переваривал сказанное. Марчат наблюдал за его черными глазами, видел, как совершенные губы дрогнули в неуловимейшей из улыбок.

– Он не мог ее предупредить? – спросил андат. – Как думаешь, она догадывается?

– Нет. Будь у нее хоть малейшее сомнение, это было бы видно без фонаря. Врать она не умеет, что при наших задачах чрезвычайно ценно.

– Если он ничего ей не рассказал, может, ему нет дела до нашего маленького заговора? Кстати, о твоей исчезнувшей распорядительнице ничего не слышно?

– Ничего, – ответил Марчат. – Головорезы Ошая предлагали хорошую награду, но ее и след простыл. Никто не видел, чтобы она покинула город. Даже если Амат и залегла на дно где-то здесь, едва ли она попытается предотвратить… церемонию.

– Одно то, что Ошай не сумел ее разыскать, – знак тревожный. А тут этот мальчишка, Итани. Либо он работает на нее, либо нет. А если работает…

Марчат вздохнул. Сколько раз он зарекался: все, вот последнее преступление, на которое его вынуждают, – так нет, одно тянуло за собой другое, и не было этому ни конца ни края. Лиат Чокави – глупую, недалекую, милую девочку – ждет позор, а теперь некому будет ее утешить.

– Я распоряжусь насчет него, – сказал Марчат. – Утром поговорю с Ошаем, пусть разберется.

– Не надо, – произнес андат. Он откинулся назад, положив ногу на ногу и обняв колено. Руки у него были почти женские – изящные, тонкопалые. – Незачем. Если его послали рассказать правду, мы уже опоздали и Маати все знает. Если нет, убив его, мы только привлечем к себе внимание.

– Молодого поэта тоже можно убрать, – заметил Марчат.

– Не надо, – повторил Бессемянный. – Нет. Грузчика можно убить, если будет нужда, но Маати трогать не смей.

– Почему?

– Он мне нравится, – ответил андат слегка удивленно, словно сам только что понял. – Он… он добрый малый. Единственный за многие годы, кто не увидел во мне полезное орудие или средоточие зла.

Вилсин моргнул. На миг ему показалось, что андатом овладело что-то вроде печали. Печали и, может быть, тоски. Долгими лунами, пока Марчат готовил гнусный план, он выстраивал себе образ зверя, с которым вступил в сговор, и это проявление чувств выпадало из общей картины. Через миг, впрочем, андат стал самим собой и усмехнулся.

– Вот ты, например, считаешь меня воплощенным Хаосом, – произнес Бессемянный, – который готов вырвать желанное дитя из материнской утробы лишь затем, чтоб Хешай помучился.

– Какая разница, что я думаю?

– Никакой. Но думаешь же. А раз так, вспомни заодно, что первыми ко мне пришли твои люди. Может, я все и замыслил, но с твоей подачи и на твои деньги.

– Не мои, а дядины, – огрызнулся Марчат. – Меня не спросили.

Лицо андата просияло жутким восторгом, совершенная улыбка стала шире.

– Марионетки. Мы сами и те, кто нами движет. Тебе бы впору жалеть меня, Вилсин-тя, – ведь я тоже стал таким не по своей воле. Разве нас можно призывать к ответу – что тебя, что меня?

На задворках сознания Марчата шевельнулась тягостная мысль: а если бы я тогда отказался? Он отмел ее.

– Между нами нет ничего общего, – ответил гальт. – Но теперь это не важно. В любом случае мы крепко повязаны. Что будем делать с Итани?

– Приставь к нему слежку, – сказал андат. – Он, может, и никто, но в нашей игре случайности не нужны. Узнай, что он задумал, а потом, если придется, мы его уберем.