Приняв душ и переодевшись в уличную одежду, Босх подошел к шкафу рядом с входной дверью и достал с полки огнеупорный ящик. Открыл его ключом. В ней находились старые юридические документы, включая свидетельства о рождении и документы об увольнении из армии США. Босх хранил в коробке свое обручальное кольцо, а также два "Пурпурных сердца"[41] и два полиса страхования жизни, в которых в качестве бенефициара была указана его дочь.

Там также была выцветшая цветная фотография Босха и его матери. Это была единственная фотография, которая у него была, поэтому он всегда хотел хранить ее в безопасности, а не выставлять на всеобщее обозрение. Сейчас он несколько мгновений смотрел на нее, и на этот раз его взгляд привлекло собственное изображение восьмилетнего мальчика, а не матери. Он видел надежду на лице мальчика и удивлялся, куда она делась.

Он отложил фотографию в сторону и стал рыться в ящике, пока не нашел то, что искал.

Это был старый носок, набитый рулоном денег на резинке. Не вытаскивая их из носка и не пересчитывая, Босх засунул их в боковой карман пиджака. Рулон денег был фондом землетрясения, в основном крупные купюры, которые он медленно накапливал — двадцатку здесь и полтинник там — с момента последнего сильного землетрясения в 1994 году. В Лос-Анджелесе никто не хотел остаться без наличных, когда случится большое землетрясение. Банкоматы были бы выведены из строя, а банки закрыты во время гражданской катастрофы. Наличные будут королем, и Босх планировал соответствующие действия на протяжении более двадцати лет. По его оценке, в носке было около десяти тысяч долларов.

Он положил остальные предметы обратно в коробку, в последний раз взглянув на фотографию матери и сына. Он не помнил, как позировал для снимка и где он был сделан. Это был профессиональный снимок с белым, теперь уже пожелтевшим фоном. Возможно, юный Гарри был с ней, когда она фотографировалась для того, чтобы получить роль статистки в кино. Может быть, тогда она заплатила фотографу чуть больше за снимок с сыном.

Босх поднялся на холм к Малхолланд, а затем проследовал по змейке до бульвара Лорел-Каньон, который вывел его с северной стороны в долину. Как только на телефоне появились отметки о том, что он снова в сети, он позвонил Белле Лурдес на ее мобильный. Он ожидал, что она уже уйдет с дежурства и будет дома. Тем не менее, она ответила сразу же.

— Гарри, я собиралась позвонить тебе, но подумала, что, возможно, ты уже празднуешь.

— О, ты имеешь в виду дело? Нет, никакого празднования. Просто рад, что все закончилось.

— Я бы сказала. Ну, я собиралась позвонить, чтобы сказать, что они опознали другого русского по его отпечаткам. Помнишь, ты называл его Игорем, чтобы не перепутать все стороны, когда рассказывал историю?

— Да.

— Так вот, парня действительно звали Игорь. Я имею в виду, каковы шансы?

— Наверное, очень хорошие, если ты русский.

— В общем, Игорь Гольц[42], Г-О-Л-З, возраст тридцать один год. По данным Интерпола, он был еще одним членом "Братвы" и давним соратником Случека. Они познакомились в российской тюрьме и, вероятно, приехали сюда вместе.

— Ну, думаю, на этом дело "Фармации" закончилось, да?

— Я сегодня оформляла документы. Ты появишься завтра, когда закончится ваша судебная процедура?

— Да, мои дела закончились, и я буду завтра.

— Извини, ты знаешь, о чем я. Будет здорово, что ты вернешься.

— Слушай, я звоню, чтобы спросить тебя кое о чем. На днях ты упомянула, что была рядом с наркоманами, включая кого-то из твоей собственной семьи. Ты не против, если я спрошу, кто это был?

— Да, моя сестра. Почему ты хочешь это знать?

— А сейчас с ней все в порядке? Я имею в виду, сейчас она не зависима?

— Насколько я знаю. Мы не так часто с ней видимся. Как только она стала чистой, она не захотела быть рядом с людьми, которые видели ее в плохое время, понимаешь, о чем я?

— Думаю, да.

— Она воровала как сумасшедшая у моих родителей. У меня тоже.

— Так бывает.

— Так что мы спасли ее, но в результате потеряли. По крайней мере, в хорошем смысле. Она живет в районе Залива, и, как я уже говорила, она уже четыре года трезвая и чистая.

— Это замечательно. Как вы сделали ее чистой?

— Ну, на самом деле мы этого не делали. Это был рехаб[43].

— Какой именно вы использовали? Вот почему я звоню. Мне нужно устроить кое-кого туда, и я не знаю, с чего начать.

— Ну, есть шикарные, которые стоят целое состояние, а есть те, которые не стоят. Ты получаешь то, за что платишь, в том, что касается комфорта, но моя сестра уже была практически на улице. Поэтому место, куда мы ее устроили, было похоже для неё на рай. Комната и кровать, понимаешь это? Это была смесь кружков и частных сеансов с психиатрами. Анализ мочи каждый день.

— Где это было? Как это называлось?

— Реабилитационный центр назывался "Старт". Он находился в Канога Парке. Четыре года назад это стоило двенадцать сотен в неделю. Страховки не было, поэтому мы все вносили взносы. Сейчас, наверное, больше. Из-за опиоидов трудно найти койку в некоторых из этих мест.

— Спасибо, Белла. Я проверю это.

— Увидимся завтра в участке?

— Да.

Босх ехал по шоссе 101, переходящему на север в шоссе 405. Впереди виднелся шлейф дыма от пивоварни.

Он позвонил в справочную службу и был соединен со центром "Старт". После того как его дважды переводили в режим ожидания, он наконец поговорил с человеком, которого звали директор по размещению. Она объяснила, что это учреждение специализируется на лечении опиоидной зависимости и что они не резервируют места, предпочитая работать строго по принципу "первый пришел — первый обслужен". На данный момент в учреждении на сорок две койки было три свободных места.

Босх спросил о ценах и узнал, что за четыре года еженедельная плата по системе "все включено" подскочила более чем на пятьдесят процентов и составляет 1880 долларов США, оплачивается заранее при рекомендованном четырехнедельном минимальном курсе лечения. Босху вспомнилась проповедь Джерри Эдгара о том, что кризис с опиодами слишком велик, чтобы его закрыть, потому что все на нем делают деньги.

Босх поблагодарил директора по размещению и отключился. Через пять минут он уже подъезжал к комплексу "Святых дорог". На этот раз на переднем дворе было припарковано несколько мотоциклов, и он подумал, не попал ли он на ежемесячное собрание членов клуба. Прежде чем выйти из джипа, он позвонил Циско, чтобы узнать, не приехал ли он невовремя.

— Нет, парень, я выйду и проведу тебя. По средам здесь почему-то всегда много народу. Я даже не знаю почему.

Босх прислонился к джипу, когда вышел Циско.

— Ну и как она? — спросил он.

— Обижена, как всегда, — сказал Циско. — Но я думаю, это хороший знак. Помню, Мик Холлер заходил навестить меня, когда я был на четвертом или пятом дне. Я сказал ему через дверь, что он может забрать свою работу и засунуть ее себе в задницу. Конечно, через неделю мне пришлось попросить его вытащить ее из его задницы и вернуть мне.

Босх рассмеялся.

— Ты слышал об этом месте в Канога-Парке под названием "Старт"? — спросил он.

— Да, реабилитационный центр, — сказал Циско. — Я слышал о нем. Но на самом деле я ничего о нем не знаю.

— Я слышал от кого-то, что это хорошо. У них были результаты. Это стоит около двух тысяч в неделю, так что это лучше.

— Это много хлеба.

— Когда Элизабет закончит здесь, я хочу, чтобы вы отвезли ее туда и постарались ее поместить. Это в порядке живой очереди, но сейчас там есть свободные койки.

— Я думаю, ей понадобится еще как минимум один день здесь, может быть, два, прежде чем она приведет себя в порядок и сможет сделать следующий шаг.

— Это хорошо. Как только она будет готова.

Босх потянулся в карман пиджака и достал носок, в котором лежал сверток с деньгами. Он протянул его Циско.

— Используй это. Этого хватит на месяц в том месте. Может, и дольше, если ей понадобится.

Циско неохотно взял его.

— Это наличные? Ты просто хочешь отдать их мне?

Циско оглядел двор и посмотрел через ограду на внешние улицы. Босх понял, как это может выглядеть для тех, кто наблюдает.

— Черт, извини. Я не подумал.

Теперь Босх огляделся. Он не увидел никаких следов наблюдения, но, наверное, и не увидел бы.

— Не беспокойся, — сказал Циско. — Это для хорошего дела.

— Так вы с этим разберетесь? — спросил Босх. — Ты платил за это вперед, назад и вбок.

— Я не возражаю. Мы делаем хорошее дело. Хочешь войти сейчас?

— Знаешь что? Я тут подумал, может, не стоит. Если она будет волноваться, то ей не нужно меня видеть. Я не хочу ее расстраивать.

— Ты уверен?

— Да, если у нее все хорошо, пусть у нее все будет хорошо. Меня это устраивает.

Циско подбросил носок вверх, а затем поймал его.

— Дай угадаю, — сказал он. — Деньги на землетрясение?

— Да, — сказал Босх. — Я подумал, какого черта, лучше использовать их с пользой.

— Да, но ты знаешь, что только что сглазил весь город. Как только ты потратишь деньги на землетрясение, случится большое. Все это знают.

— Да, ну, мы просто должны посмотреть. Я позволю тебе вернуться к этому. Спасибо, Циско.

— Нет, тебе спасибо. И когда-нибудь, я думаю, она будет благодарить.

— Не нужно сейчас, не нужно и потом. Дай мне знать, как дела с тем другим местом, если ты ее туда устроишь.

— Обязательно.

Отъехав от дома, Босх свернул на запад и проехал мимо "Старта", нагуглив его местоположение на своем телефоне. Он мог сказать, что когда-то это была гостиница Holiday Inn или какая-нибудь другая гостиница среднего класса. Теперь он был выкрашен в белый цвет. Он выглядел чистым и ухоженным — по крайней мере, снаружи. Он был доволен этим.

Он продолжил движение и направился домой. Почти всю дорогу он думал о своем решении не заходить к Элизабет Клейтон. Он не был уверен, что это значит и что он делает. Она затронула в нем потребность протянуть руку помощи кому-то, независимо от того, хотел он этого или нет. Он был уверен, что если бы он посидел часок с психологом — может быть, со своим давним консультантом из полиции Лос-Анджелеса Кармен Инохос, то его действия имели бы под собой целый ряд психологических оснований. И деньги. Он специально выделил такие средства, чтобы не нарушить ни один финансовый аспект своей жизни. Так была ли в этом какая-то жертва?

Было время, когда Босх, будучи еще мальчиком, явно желая избегать привыкания к частоменяющимся приемным семьям, увлекся великими исследователями, открывавшими новые земли и культуры. Мужчины, покинувшие свои места и должности в жизни, чтобы найти что-то новое или выступить против чего-то старого, например, рабства. Когда он путешествовал от одной кровати к другой, единственной вещью, которую он переносил с места на место, была книга о шотландском миссионере и исследователе Дэвиде Ливингстоне, который сделал и то, и другое. Босх уже не помнил названия книги, но помнил многие идеи, которые тот отстаивал. Со временем он, как каменщик, вписал их в свою систему убеждений, и они стали кирпичным фундаментом того, кем он был и как детектив, и как человек.

Ливингстон говорил, что сочувствие не заменяет действия. Это был важный кирпич в моральной стене Босха. Он создал себя как человека действия, и в тот момент, когда честность работы всей его жизни была поставлена под сомнение человеком, приговоренным к смертной казни, он решил превратить свою симпатию к Элизабет Клейтон в действие. Он понимал это, но не был уверен, что другие поймут. Они увидели бы другие мотивы. Элизабет тоже, и именно поэтому он решил не встречаться с ней.

Он знал, что сделал то, что должен был сделать, и что, скорее всего, больше никогда ее не увидит.

Когда он добрался до дома, было только девять, но Босх был измотан и с нетерпением ждал возможности завалиться в постель впервые за почти неделю. Он вошел в дом, проверил замки и вернул швабру на полозья дверей на веранду. Затем он пошел по коридору, на ходу сбрасывая на пол пиджак и рубашку.

Он закончил раздеваться и забрался на кровать, готовый полностью отдаться сну, чтобы восстановить силы. Когда он подошел к часам, чтобы перевести ежедневный будильник на шесть утра на пару часов назад, то увидел на тумбочке сложенный конверт. Развернув его, он обнаружил, что он адресован ему в полицейский участок.

Он вдруг подумал, что кто-то побывал в доме и положил конверт, чтобы он его нашел. Затем его усталый разум сфокусировался, и он вспомнил, что три ночи назад положил туда письмо. И совершенно забыл об этом, а с тех пор не спал в кровати.

Он решил, что письмо может подождать до утра. Он настроил будильник, выключил свет и положил голову между двумя подушками.

Он продержался не более тридцати секунд. Он отодвинул верхнюю подушку, поднялся и снова включил свет. Он открыл конверт.

В нем лежала сложенная газетная вырезка. Это была статья из газеты San Fernando Valley Sun, вышедшая почти год назад, в которой сообщалось о возобновлении усилий департамента по выяснению того, что случилось с Эсмеральдой Таварес. Босх дал интервью репортеру местного еженедельника, надеясь получить обратную связь и возможную информацию от общественности. Поступило несколько советов, но ничего стоящего, ничего, что бы подтвердилось. И вот, год спустя, это письмо.

К ролику прилагался сложенный в три раза лист белой бумаги. На нем было написано от руки,

Я знаю, что случилось с Эсме Таварес.

В записке было имя Анжела и номер телефона с кодом 818.

Долина.

Босх встал и потянулся за телефоном.