Миша всё время говорил, что работу найти не проблема. Ну и что, что у меня нет образования. Зато у Миши есть много друзей. Вот Марта Евдокимова работает в «Афише». Им же наверняка нужны корректоры? Или Саша Гальего. У него вообще собственное издательство. Сам Миша уже лет десять как нигде не работал.

Я листала газету с вакансиями, а Миша обзванивал друзей. Они охотно поздравляли его со свадьбой, но когда дело доходило до трудоустройства, друзья говорили что-нибудь вроде: «Старик, да я и сам едва свожу концы с концами…»

А Марта и впрямь взяла меня на работу.

Няней.

Детей было двое: Игорёк и Санька. Я приезжала на Удельную, топала до садика и робко заходила в ворота. Долго переминалась с ноги на ногу и наконец перешагивала порог, пытаясь напустить на себя непринуждённый вид. Я чувствовала себя самозванкой: пришла за чужими детьми, веду их неизвестно куда – и никто ни о чём не спрашивает. Я всё время ждала, что полная тётя меня окрикнет: «А ну-ка, гражданочка, а вы кто такая? Вы же не мама?» И спрячет Саньку и Игорька у себя за спиной. До выяснения обстоятельств.

…После этого мы шли домой через парк.

В наше расписание входила прогулка, обед, мультики и досуг до прихода родителей.

Хуже всего я справлялась с прогулкой. Игорёк и Санька мне представлялись драгоценностью, незаслуженно переданной на хранение в мои дырявые руки. Я не спускала с них глаз. Но поскольку ребят было двое, иногда один терялся где-то в кустах, и я начинала в панике бегать по дорожкам.

Обед Марта готовила сама и оставляла нам на плите. Более того, она настаивала, чтобы я тоже ела и вообще чувствовала себя как дома. Марта знала Мишу уже много лет и могла представить, какой режим питания он мне предлагал. Однажды Марта сварила кальмара. Я впервые видела кальмара своими глазами. Кроме того, во время этих обедов я открыла, что каша со сливочным маслом гораздо вкуснее, чем без. У нас с Мишей не было холодильника, и масло мы никогда не покупали.

Мультики были прописаны только по полчаса в день. Это мне нравилось. Мне вообще нравилось, как Евдокимовы воспитывали детей. Компьютер был под запретом, мультики только советские, никаких тебе аниме и прочего безобразия. Правда, однажды Игорёк хитро мне улыбнулся и сказал:

– Вот там, на шкафу, папа положил «Симпсонов». Мы с Саней не можем дотянуться. А ты сможешь.

– Нет, – ответила я. – Я тоже не дотянусь.

Досуг мальчишки занимали буйными играми, а я как девочка тянула их к пластилину и к вырезанию снежинок.

Иногда Марта задерживалась, и я укладывала Игорька и Саньку в постель. Открывала книжку. Глава за главой, глаза у меня самой уже слипались, а Игорёк просил: «Ну ещё, ну ещё немножечко». В горле становилось сухо, но я никогда не отказывала.

В детстве мы с сестрой часто болели, тогда мама нас усаживала на диван и наливала два ведра горячей воды. Это называлось «греть ноги». Опускаешь сначала пальцы, очень горячо и страшно, а потом ныряешь по колено и замираешь в предвкушении книжки. Мама открывает «Жаконю» или «Волшебника Изумрудного города» и читает. Вода остывает, мамин голос хрипнет, а мы жуём солёные огурцы и готовы так болеть хоть две недели.

У Евдокимовых мне хотелось надстроить кровати третий ярус, забраться туда и тоже просить кого-нибудь: «Ну ещё чуть-чуть!» Но я была безнадёжно большой. Я была большая, замужем, я работала няней, получала вечером деньги и тратила их в магазине по пути домой.

С Евдокимовыми я познакомилась ещё до свадьбы. Мне уже тогда казалось, что я греюсь у чужого огня, настолько у них было уютно. Книжки на полках, лоскутное одеялко, на полу всегда какой-нибудь замок из конструктора, разбросанные детские игрушки.

Марта яркая и самостоятельная дама. У Марты необычные наряды. Смотрит она внимательно и чуть лукаво. Марта умеет жарить котлеты. Ходит на концерты и выставки и знает кучу музыкантов и художников. У Марты интересная работа. Свои убеждения и взгляды на жизнь. Двое здоровых ребятишек и надёжный муж.

Евдокимов сильный и широкоплечий. За ним как за каменной стеной. Он серьёзен и прям. Когда Игорёк задирает Саньку, Евдокимов берет обидчика за руку и спокойно говорит: «Погоди. Подумай, что ты сейчас сделал». Игорёк сопит и думает. Евдокимов строит дом в Парголово. Своими руками: фундамент, стены, обшивка, всякие коммуникации. Я до сих пор не знаю, почему летают самолёты, как в кран попадает вода и как сколотить табуретку. Люди, которые строят дом своими руками, всегда вызывали у меня благоговение.

Это настоящая семья, и будет ли у меня когда-то такая же? С моим-то Мишей? Каждый вечер я уходила от Евдокимовых с неохотой. Мне хотелось остаться с ними на кухне, есть кальмара, говорить об интересных книгах, а потом уснуть под лоскутным одеялком. На правах приёмной дочери.

Я представляла, что вот есть у меня такая семья. Два сорванца и серьёзный муж. Я спешу домой с работы, в сумке пачка рукописей, перед сном почитаю, в пакете какой-нибудь игрушечный автомобиль для ребят… Дома уютно горит ночник, дети рассказывают наперебой, как провели день… Я улыбаюсь и рассматриваю их рисунки и поделки… Да, ещё надо санки достать с антресоли, зима на носу… В выходные всей семьёй пойдём кататься с горок… Скоро придёт муж, надо спросить про санки…

Миша в эту картину совершенно не вписывался.

А ещё Миша говорил, что все люди одинаковые. Что нельзя их делить на хороших и плохих, на талантливых и бездарей. И особенно – на умных и глупых. «Все они – просто люди», – объяснял Миша. Как же, думала я, люди не делятся? Вот он, например, читает «Братьев Карамазовых», а Инга-соседка – «Панораму ТВ». Вот я, например, мухи не обижу, а сосед сверху недавно запинал ногами телефонного мастера, когда тот пришёл чинить аппарат. Наверное, люди всё-таки разные.

При этом Миша не был человеколюбив. Миша не любил компании и в присутствии посторонних то и дело вытирал лоб, откашливался и не знал, о чём разговаривать. И вздыхал с облегчением, если нужно было сделать что-то конкретное – передвинуть кому-нибудь шкаф или отдать пальто, например. «Бери-бери, – говорил он, – у меня другое есть». И всю зиму ходил в осенней куртке.

Когда Миша выпивал, он обнаруживал три стадии любви к людям. Сначала он очень радовался гостям и пел им песни. Уговаривал остаться ночевать, а то и пожить недельку-другую. Потом взгляд его становился всё тяжелее, в какой-то момент он говорил что-нибудь вроде «Ну а ты что за хрен с горы?» и мог ни с того ни с сего на человека наброситься с кулаками. За этим следовала третья фаза – безразличие. Миша ложился спать.

Паша с Маришей попали к нам в фазу вытирания лба и откашливания.

Инга работала тогда в пункте приёма стеклотары на соседней Красноармейской. Иногда мы с Мишей, два праздношатайки, к ней туда заглядывали. Это был настоящий сырой подвал с низкими сводами и грибком на стенах. Все эти катакомбы были до потолка заставлены коробками с пустыми бутылками. В «приёмной» сидела Инга на овечьей шкуре и выдавала деньги. Бомжи Ингу уважали и даже боялись. Чтобы подраться там при ней или сказать грубое слово – такого не было.

Однажды, когда мне не хватало на проезд к детям, я собрала бутылки, оставшиеся от приёма гостей, и явилась к Инге. Очередь расступилась, и один дедушка мне сказал: «Проходите-проходите». Я сказала, что не тороплюсь, но остальные тоже ни в какую не хотели идти вперёд меня, как будто я беременная женщина или сказочная принцесса.

Инга брала бездомных на работу. Нужны были грузчики и мойщицы посуды. Мойщица стояла в дальнем помещении возле старой чугунной ванны, доверху наполненной грязной мыльной пеной и размокшими этикетками. Руки её утопали по локоть. Двигалась она как автомат. Зрелище это меня так поразило, что однажды я захватила бумагу и пристроилась на пороге, чтобы сделать набросок. Вот это жанровая сцена! Это на целую выставку потянет. «На дне», остросоциальная тема, и это вам не какие-нибудь там фоторепортажи…

В какой-то момент я осторожно у мойщицы спросила: «Вы не против… что я тут сижу, вас рисую?..» Она обернулась и долго недоуменно на меня смотрела. «Да мне что, жалко, что ли?» И на рисунок даже не взглянула.

Мариша иногда подменяла эту мойщицу, а Паша грузил коробки. Инга их к себе не приглашала. Они её провожали до дома, долго курили у нашего подъезда, потом Инга закрывала дверь, а Паша с Маришей плелись на чердак заброшенного дома. Однажды Инга к нам постучалась и сказала:

– Орлов! Дай водички попить!

Позади неё маячили Паша с Маришей.

Миша налил стакан воды и протянул Инге.

– Да вы это… – неуверенно сказал он. – Проходите, чего на пороге-то стоять.

Паша с Маришей оживились. Все достали по новой сигарете.

– Да вы это, – произнёс Миша, потирая лоб. – Садитесь вон поближе к пепельнице.

Инга раскрыла пакет и достала пиво. Ребята прошли в комнату и сели торжественно, как будто попали за праздничный стол. Я поняла, что у нас гости.

Через час Миша уже обнимал Пашу и восклицал:

– Да я всё понимаю! Да я сам жил на улице пятнадцать лет! Оставайтесь у меня!

Миша так говорил – «на улице». На самом деле он просто бродил от одних добрых друзей к другим. Его оставляли присматривать за кошками, когда уезжали в отпуск. Просили покараулить дачу. Кроме того, Миша был любвеобилен и иногда по нескольку лет жил у восторженных женщин.

Паша – чернявый мальчик лет двадцати. Формально он бомжом не являлся, был зарегистрирован в какой-то комнате, но помимо него там прописались восемь братьев и сестёр и ещё множество сомнительных родственников. Потом эта комната сгорела. Родителей у него не было, вырос Паша в детдоме.

Я спрашивала:

– Ну а после детдома, там разве не помогают? С работой, например?

Паша отвечал:

– Да кому ты нужен? Взрослый человек – иди гуляй. Как хочешь, так и крутись.

Марише тогда было лет тридцать. Ресницы у неё как у куклы: длинные, жёсткие и загнутые кверху. По лицу рассыпаны веснушки. Волосы пышные, вьющиеся. Она была на самом деле очень красива, но мышцы лица у неё, казалось, одеревенели, как на морозе. На лбу проступали ранние морщинки. Мимика была неподатлива.

В четырнадцать лет Маришу изнасиловал отчим, и тогда она убежала из дома. На большую дорогу. Её подхватывали дальнобойщики, потом случайные прохожие. В конце концов Мариша научилась брать с них за это деньги. Тем и жила.

У Мариши начисто отсутствовала стыдливость. Она могла громко журчать в туалете, при этом смеяться и продолжать разговор. Переодевалась она прямо при мужчинах. Не потому, что хотела соблазнить или была распущенна – нет. Просто она не видела в своём теле что-то личное, что следует прятать от чужих глаз. Когда она раздевалась, я заметила, что она не носит белья. Я подарила ей колготки, белье и джинсы. Мариша принарядилась, ушла гулять, а вечером вернулась вся вывалянная в грязи.

– Вы думаете, мне важно, чем она там раньше занималась? – кипятился Паша. – Это всё в прошлом, а теперь мы вместе, я её в обиду не дам.

Жили они на чердаке с такими же бедолагами. Я видела этот дом, когда ходила в гости к Федьке Евтюхину. Буквой «П» здание с выбитыми окнами, под снос, там уже давно не было воды и электричества. Но на верхнем этаже вечерами загорался тусклый огонёк.

Я пыталась представить себе всё это. Когда я иду к метро по переходу, всегда краем глаза наблюдаю за бездомными. Да, боковым зрением, потому что в упор посмотреть страшно: разбитые лица, раннее старение, грязные одежды… Этот удушливый сладковатый запах немытого тела. Как же это получается? Не на улице же они родились! Вот был дом, а потом из него кто-то выгнал, обманул – так, что ли? Ну, предположим, я оказалась на улице. Предположим, ещё тепло. Первую ночь я провожу в подъезде или на лавке. Стоп, но почему же на лавке? Ладно – родственники, сумасшедшая мать или отчим-зверь. Но есть же друзья? Одноклассники? Первая учительница? Соседи? Можно же к кому-то попроситься на порог? Переждать, устроиться на работу? Снять жилье и работать? Почему же эти многие не идут ночевать к однокласснику или к соседке – а идут греться в переход? Мысль моя заходила в тупик.

Может, дело в алкоголе? Я представляла, как пью запоем, а потом меня выгоняют из дому. Друзья и знакомые отворачиваются, потому что от меня разит перегаром и одежда моя неопрятна. Я хочу есть и отправляюсь на Сенную площадь, выглядывая на лавках объедки. А потом пустые бутылки. И иду к Инге в приёмку. Десять рублей – хватит на стеклоочиститель. А потом – всё. Потом я перестаю чувствовать сладковатый запах, который исходит от моего тела. Я не вижу зеркал и не смотрюсь в витрины, я только на ощупь могу понять, каким опухшим и обветренным сделалось моё лицо. Но я не достаю рук из карманов, потому что холодно, холодно, холодно, и наконец меня занимают только три мысли: греться, есть и пить. Пить, чтобы оставались только эти три простые мысли.

Я ездила к детям. Мы пристраивали на гору подушек панель от стола, Санька с Игорьком с визгом съезжали и прыгали вокруг нашей горки. Потом я рисовала им картинки, а они их старательно раскрашивали. К приходу Марты мы устраивали выставку на холодильнике, прикрепив рисунки магнитами.

Я возвращалась домой и видела всё ту же сцену: Инга, пиво, Паша с Маришей. Миша спит. Однажды я застала Маришу у плиты. Она варила суп из овощей.

– Суп? – спросила я. – А откуда деньги взяли?

К тому моменту деньги у всех уже кончились, пиво тоже, и Паша с Маришей пили стеклоочиститель.

– Датам… – ответила Мариша. – Возле магазина выбрасывают овощи. Нет, они не испорченные, так только, немножко отрезать… Будешь?

Господи, думала я. Мой муж алкоголик. Я работаю няней. У меня на кухне бомжи варят суп из протухших овощей.

Когда Миша наконец протрезвел, он долго хмурился, потирал переносицу, прочищал горло и однажды всё-таки сказал:

– Ребят… Сегодня посидеть не получится… Таньке заниматься надо…

– Да мы всё понимаем, – протянули Паша с Маришей и понуро засобирались.

– Да я сам пятнадцать лет жил на улице… – приговаривал Миша.

На улице холодало.

После того как гости наконец ушли, у меня стали чесаться ноги. Это блохи, подумала я, или даже вши. Мой муж алкоголик, бомжи пьют стеклоочиститель, мы завшивели, а я работаю няней.

– Миша, мне кажется, у нас вши. – Я изнемогала от зуда.

У Миши ничего не чесалось, и он говорил:

– Это у тебя нервное. Выпей на ночь валерьянки.

– Я схожу в КВД, – заявила я.

– Ни в какой КВД ты не пойдёшь, – отрезал Миша.

Я представила, как проходит день-другой, я обедаю с детьми, катаюсь с горки, украдкой чешусь, а потом мне звонит Марта и говорит: «Ты пока не приходи, у нас карантин. Санька с Игорьком где-то подцепили вшей. Ох уже мне эти садики…»

Я сама позвонила Марте и сказала, что заболела. И отправилась в КВД.

– Раздевайтесь, – сказала врач. – На что жалуетесь?

– Да вот чешусь вся, вроде как блохи, но никого не видно… – Я зябко ёжилась от холода и стыда.

Врач нашла у меня паразитов всех мастей: платяных, нательных, бельевых и даже лобковых.

Я принесла Мише стопку рецептов.

– Вот, – сказала, – вот до чего доводят нервы.

Я искупалась в какой-то дустовой отраве, а Мишу побрила налысо.

И вскоре поехала к детям.

Уже подступала зима, незаметно протекли полгода, и Миша то и дело говорил: «Хватит тебе ездить к этим Евдокимовым, нашла тоже чем заниматься. И так проживём…» Но я плохо себе это представляла – как мы проживём без Евдокимовых. «Мне у них нравится! – заявляла я. – У них настоящая семья». «Видел я эту семью, – ворчал Миша. – Марта дома не бывает, а Евдокимов вкалывает как лось». «Она тоже работает!» «Выёбывается она больше, чем работает!» Такие разговоры у нас обычно заканчивались не очень хорошо. Впрочем, Миша иногда вставал на сторону Марты и говорил, что она, конечно, сама виновата, но Евдокимов иногда перегибает палку и ругает её прямо при гостях. Я такого своими глазами никогда не видела и потому Мише не верила.

Однажды мы с Игорьком и Санькой припозднились на прогулке. Скверик находился в двух шагах от дома. Уже темнело, но мальчишки никак не хотели бросить мяч и угомониться. В стороне курили какие-то парни. Вдруг один направился к нам и спросил:

– Который час?

Я достала из кармана телефон, зажгла экранчик и ответила. Сунула мобильник обратно. Парень отошёл к друзьям, а вернулся уже с ними. Зашёл сзади, закрыл мне рот ладонью и спросил товарища:

– Ты перец взял?

Я оцепенела от ужаса и не могла ни пошевелиться, ни закричать. Мне и рот зажимать не надо было, я просто превратилась в столб. Я только думала: «Сейчас меня будут насиловать и убивать прямо при детях. Сыпанут мне в глаза перцу, а потом будут насиловать и убивать. Прямо при детях».

Дети выронили мяч и стояли открыв рот. Наконец Игорёк заревел.

Парни отпустили меня и скрылись в темноте. Ко мне вернулся дар речи. Я всё ещё не могла понять, откуда пришло спасение; я схватила Саньку за шиворот и просто перекинула через ограду. Подсадила Игорька. Даже перебросила мяч. И мы, крича от страха, побежали домой как оголтелые.

Сердце у меня колотилось, дети ревели. В конце концов мы успокоились, я уложила их спать и почитала книжку. В этот вечер Марта задерживалась.

Я сунула руку в карман и даже рассмеялась. Там не оказалось телефона. Им всего-то и нужно было, что телефон. Они вытащили из кармана телефон, они не собирались меня убивать и насиловать прямо при детях!

Я с ужасом ждала Марту. Ведь я не оправдала доверия, господи, что она скажет?

Марта поставила в прихожей сумки, выслушала меня и воскликнула:

– Черт побери! А я в это время сидела в театре!

Мы покурили на кухне, я тряслась и умоляла меня простить. Но Марта твердила:

– Да это я виновата. А как у вас с Мишей? Знаешь, всё это ненадолго, помяни мои слова. У меня первый муж тоже такой был…

– Но теперь-то Евдокимов? За ним-то ты как за каменной стеной?

– Теперь да, – отвечала Марта. – А ты подумай.

Я думала всю дорогу домой. Когда я открыла дверь, Миша посмотрел недобро.

– И где тебя всё это время носило? – спросил он.

Я рассказала об ограблении.

Миша долго кричал, что больше не пустит меня к детям, что Марта бегает по театрам, а его жена должна сидеть с чужими детьми… Что он давно говорил: добром это не кончится. «Вообще-то мне за это деньги платят!» – кричала я.

А после Нового года няня оказалась не нужна: Евдокимовы переехали в Парголово. И я очень долго их не видела.

К нам всё так же заходила Инга. Рассказывала, что Паша с Маришей уехали куда-то в Купчино и больше о них ничего не известно.

Через два года мы с Мишей развелись.

А через пять лет развелись Евдокимовы.