Я её люблю

Не то что с вожделеньем, – хоть, пожалуй,

Я отвечаю не за меньший грех,

Отчасти же, чтоб отомстить ему…

Помню, как стоял на вершине холма, окидывая взором долину. Перед полями, лазурным небом и солнцем в вышине я был вольный, как пан. Вдруг детские руки обняли меня со спины и легли на грудь.

– Какой ты красивый стал, Каин. У меня от тебя голова кружится!

Я обернулся к улыбающейся Чаёри.

– Голова кружится? А ты брось её вниз!

И, сорвав с неё венок из диких трав, ринулся назад, сбегая по крутому склону. Венок быстро слетел с головы, а я мчался вниз так стремительно, что, казалось, едва успевал касаться земли. Из-под ног врассыпную выпрыгивают кузнечики, и солнце светит в лицо, и ветер вплетается в кудри, и сам ты пьян красою жизни…

У подножия холма стопа заскользила, и я повалился на спину, съезжая по траве и громко хохоча, чтобы скрыть за смехом острую боль в затылке. Я ещё смеялся, когда Чаёри сбежала за мной и повалилась мне на грудь. Так мы лежали какое-то время. Рядом безмятежно покачивались красные головки диких тюльпанов, в траве трещали кузнечики, а в синем небе над головой стрекотали синицы. Моя рубашка под щекой Чаёри стала влажной.

– Ты плачешь? – удивлённо спросил я, не понимая, отчего она печальна, когда мне хорошо.

– Зачем ты так делаешь? Убьёшься ведь.

Я улыбнулся.

– Да на что мне жизнь, коли я не могу расстаться с ней, когда пожелаю?

– Дурак ты, – всхлипнула Чаёри и села, отвернувшись.

– Ну что ты ревёшь? – продолжал недоумевать я, поднимаясь за ней. – Ведь меня не звали бы Каином, если б я не был таким, каков есть!

Мы сидели в неловкой тишине, пока она не повернулась ко мне, шепнув прерывисто:

– Поцелуй меня…

Я покачал головой, заправляя выбившийся локон ей за ухо. Не стала Чаёри красавицей, как была, так и осталась цветочком невзрачным. Только в зелёных глазах её была такая трагичная трепетность, какая вызовет жалость у любого.

– Ты вольная, дочь полей. В душистых травах тебе певать так любо… И всё же у меня от тебя голова не кружится. Да и сама подумай, ведь вы кочевники. Уйдёте рано или поздно, а я останусь.

– Пойдём с нами! – взмолилась она, цепляясь худыми руками за мои плечи так, словно я теперь уже покидал её. – Ты нашей крови. Мы богаче любого пана. Нам вся земля принадлежит.

– Я не живу по-вашему, – ответил я, отстраняя её от себя. – Никогда не стану добровольным рабом.

Когда встал и пошёл прочь, Чаёри крикнула вслед:

– Зачем ходишь к нам?

– Не знаю, – ответил я, не оборачиваясь и не замедляя шага. – Вы странный народ. Я и люблю, и не люблю вас.

Мне вспомнился гнедой конь. Сердце моё жаждало его. А Чаёри? «И зачем она заныла, когда всё было так хорошо, – думал я, направляясь в сторону дома. – Нет, верно, лучше быть одному».

Это произошло на третью весну после того, как Анталу был присвоен графский титул. Теперь мы были дворяне, но жизнь моя текла без изменений между отцовским домом и цыганским табором. За это время отец Пашко и Чаёри умер, да и сам Пашко стал совсем другим. С позапрошлой зимовки он вернулся, умея читать и считать, но, хотя моё самолюбие было уязвлено, на нашей дружбе это мало сказалось.

Впрочем, всё это дела минувшие. Теперь у него над губой смешно чёрные усики топорщились, а лицо сильно вытянулось, сохранив мальчишескую нескладность. Став главой семьи, он днями и ночами плёл корзины, а в перерывах носил их на продажу в город. Несмотря на то что его сестра достигла брачного возраста, Пашко не торопился сговариваться о её замужестве. Жалел, должно быть. Вон она какая стройная да нежная, в чужой семье огрубеет. Как повяжет голову платком, примутся её за чёрные косы таскать, не сможет даже мужа случайно юбкой задеть, чтобы не быть битой. Зато с братом Чаёри красовалась в стеклянных серьгах и бусах, простодушно считая их большой ценностью.

Пашко же надел шляпу, обзавёлся сапогами и даже смастерил себе на удачу кнут, украсив ручку прихотливой резьбой, хотя лошадьми не занялся. Говорил, что ему сейчас нет охоты рисковать головой, что пойдёт грэн тэ чёрэс[18], когда присмотрит себе невесту, а пока будет заботиться о сестре. Это соответствовало его характеру, но было не по нраву мне. Я знал счастье быть ребёнком среди цыган, когда можешь делать почти всё, что пожелаешь, и не спешил отказываться от этих обычаев. Пашко нравилось работать, брать на себя ответственность. Ему было, кажется, уже семнадцать, по меркам цыган давно взрослый. Я всё так же хорошо к нему относился, но пути наши разошлись.

В таборе было тихо. Никто не пел, не плясал. Раздавался лишь металлический лязг да приглушённая гортанная речь. Навстречу мне шёл Камия. В ту пору он уже оформился. У него было резко очерченное мясистое лицо, обтянутое грязно-смуглой кожей, с полными губами и чёрными углями глаз, прожигавшими насквозь. Всё это великолепие обрамляла шапка маслянисто-вороных кудрей, которые Камия то отпускал до плеч, то остригал коротко и неровно, как отверженный[19]. Но самой запоминающейся чертой были характерные складки над верхней губой, придававшие ему звериное выражение. Для своего возраста он был высок и хорошо сложён. Девчонки с интересом поглядывали на него, но я не раз думал, что, несмотря на красоту, у него лицо убийцы.

Камия прошёл мимо, намеренно задев меня плечом.

– Смотри, куда идёшь, – бросил я, не оборачиваясь.

– Я-то смотрю, – прозвучало за спиной, – а вот ты явно нет. Давно с Чаёри путаешься?

Я остановился.

– А что? Ты ей не брат и не жених. Она тебе даже не нравится.

Камия стоял, скалясь глумливо. Каждое слово он бросал как нож.

– Ты слишком плохо молился, чтобы она не нравилась мне и дальше.

– Что ж, сватайся, – хмыкнул я. – Мне до этого мало дела.

– Ой ли? – Камия развёл руками, лениво, играючи подходя ко мне. – Для чего ж ты её от табора уводишь, скажи на радость? Хороводы с ней водить?

Я напряжённо вглядывался в его лицо, пытаясь понять, шутит он или нет. В конце концов потребовал тихо:

– Прекрати.

Но Камия только начал.

– А давай сыграем в игру! Я стану повторять это снова и снова, а ты будешь взвинчиваться, взвинчиваться. И тогда…

– Что тогда?

Он самодовольно усмехнулся.

– Больно у тебя морда лица красивая. Хотел подправить.

Так мы противостояли на окраине табора, когда мимо прошла Чаёри. Увидев, что мы заметили её, она ускорила шаг, принявшись нервно заплетать распустившиеся волосы.

– Ты только глянь, – бросил Камия презрительно-насмешливо. – Что это она такая растрёпанная нонче, а, Пашко?

Увлёкшись спором, я не заметил, что её брат был здесь. Он отвёл взгляд, словно стыдясь сцены, при которой невольно присутствовал, и протянул руку, подзывая сестру, чтобы увести. Досада и обида захлестнули меня, и я, обернувшись, схватил Камию за грудки.

– Ну, тихо, тихо, – сказал он, пятясь и шутливо поднимая руки в знак поражения. – Нам от девчонки нужно разное.

– Мне от неё ничего не нужно.

– Правда?

Я выпрямился, отпустив его.

– Табор здесь. Если тебе есть что…

– Не собираюсь я судиться. Все знают, кто у нас любимчик старшины, – молвил Камия, певуче растягивая гласные, издеваясь. – Вот только непонятно почему. Ты что же, больше цыган, чем я? Ведь мы с тобою братья.

Вмиг всё было позабыто: Пашко, Чаёри, табор, весь мир за его пределами. Я невольно отступил на шаг, поражённый, и, гордо вскинув голову, прошептал с презрением:

– Мне ли брататься с тобой, барскому сыну – с бродягой таборным?

Камия только слегка наклонил голову, с ехидством прищурившись.

– Кроме папеньки, похвастать нечем? Да ты передо мной мальчишка!

– Я мальчишка? Ах ты, раб! Пёс!

– Сам им будь!

Тут он ударил меня ногой в живот, заставив упасть на землю. Не успел Камия гадко расхохотаться, как я черпанул из-за спины пригоршню пыли и бросил. Песок хлёстко ударил его по лицу; он отвернулся, как от пощёчины. Смех костью застрял в его поганом горле. Вместо того чтобы подняться и бежать, я заворожённо наблюдал за ним. Камия глянул на меня свирепо, с неприкрытой ненавистью, сжав кулаки, словно силясь порвать невидимые оковы.

– Давай, – плюнул он, – моя кожа против твоей кожи!

И бросился на меня. Я подался вперёд, и мы схватились, стараясь пересилить один другого. Камия навис надо мною, полулежащим на земле. Ему удалось перехватить мой локоть, и, когда я невольно подставил ему плечо, он повернул меня, вжимая в землю. Я застонал от боли, а Камия шепнул на ухо:

– Ты ещё папашу своего позови!..

– К чёрту его… – прошипел я в ответ.

И, освободив правую руку, изо всех сил упёрся ею ему в лоб, так перевернулся и сбросил с себя. Выиграв пару секунд, я было кинулся на него, но он снова повалил меня. В ответ на попытки вырваться Камия ударил мне между лопаток, а затем схватил за волосы и впечатал лицом в землю, потом ещё раз и крикнул пронзительно:

– Не хватит тебе ещё?!

Я слышал биение сердца, тяжёлое дыханье над собой, скрежет камней под скользящею стопою и пронзительный возглас:

– Вон там! Он убьёт его! Убьёт!

Я осторожно приподнял голову. Камия теперь стоял надо мною, то сжимая, то разжимая кулаки. Он сам словно не верил в то, что сделал, пытаясь найти смысл этому в моих глазах. Вскоре подоспел гекко и грубо оттащил Камию за плечо. Тот податливо качнулся в его руках, как ковыль.

Я сел, пристально наблюдая. Барон что-то кричал, но Камия едва ли слышал хоть слово. В его лице не было ни издёвки, ни слепой ярости, ничего напускного, преходящего. Он всё смотрел на меня умными, внимательными глазами, и я не мог отвести взгляд. Уже и цыгане начали собираться на шум, а гекко всё не унимался. Странным образом я не чувствовал благодарности, не ощущал себя спасённым. Мне было досадно, что нас прервали.

Сестра Пашко кружила вокруг, явно желая и не смея прикоснуться к моему лицу, изрядно побитому. Подушечки её пальцев легли на скулу, вызвав жжение.

– Не трогай меня! – крикнул я, отталкивая от себя её руки.

Чаёри тут же отскочила, как напуганная серна. Я увидел страх в зелёных глазах. Только тогда до меня дошло, что мой крик больше походил на рычание. Никогда ещё подобные звуки не покидали мою грудь. Никогда до того момента.

Я невольно протянул к ней руку слишком резко, так что она вновь отшатнулась, и только через какое-то время робко подала мне ладонь. Я прижал её к губам, а когда отпустил, заметил на маленьких пальчиках свежую кровь. Тронув нос, увидел и свои пальцы залитыми алым и запрокинул голову, чувствуя металлический привкус. «Как при хорошей песне», – сказала бы одна цыганская певица.

Пашко отвёл сестру в сторону и приказал ей уйти, после чего подошёл ко мне, помогая подняться. Мой слух выхватил причитания гекко:

– Что бы я сказал барину, если бы ты покалечил его или, чего доброго, ещё хуже?

Это позабавило меня. И здесь не обошлось без Антала. Конечно, чего стоит Кай без отца-графа?

– Зачем оттащил его, старик? – крикнул я, размазывая кровь по лицу. – Чтобы он не убил меня? Лучше б убил!..

Мои слова словно разбудили Камию. Он мигом скинул с себя оцепенение и начал со всех сил вырываться из крепких рук гекко, крикнув мне вслед:

– Ходи теперь окровавленный!

– Отребье… – протянул я с презрением, позволяя Пашко увести меня.

Мы отошли в бесплодные поля к роднику. Пока я омывал лицо и руки, Пашко молча стоял рядом, напряжённо обдумывая что-то, а потом спросил тихо:

– Почему ты накричал на гекко? Он ведь спас тебя.

Я оглянулся на него, искренне недоумевая, из-за чего ему непонятно то, что для меня кристально ясно.

– Старик больше думал о корысти, чем обо мне. Так же он сделал и когда продал меня как вещь. С чего я должен быть ему благодарен?

Пашко явно задела моя язвительность, но вместо того, чтобы вскинуть голову, он, напротив, склонил её, заглядывая мне в глаза, как сестра его делала, словно пытаясь в душу залезть.

– Отчего ведёшь себя так? Против кого борешься?

– Против всех.

– И меня? Может, я тоже тебя чем-то обидел?

Я понимал, что не прав, но был слишком раздражён, чтоб признать это. Мне казалось, что все виновны передо мной, и это в моих глазах оправдывало ожесточённость. Разговор не мог завершиться на этом. Тишина жаждала последнего слова, и я ждал, пока Пашко наберётся уверенности, чтобы сказать его.

– Как это глупо, – воскликнул он наконец, – соперничать из-за девчонки, на которую вам плевать!

– Дело не в Чаёри…

– Вот именно. Вы оскорбили её этим фиглярством. Вы оба. Теперь моя сестра станет посмешищем для всех.

– Не я это начал! – огрызнулся я.

– Но ты продолжил. Потеряешь свою душу, Каин, – молвил он, уходя. – Опустеет она, жестокой станет.

Стоило прислушаться к словам единственного, кто был мне другом, но тогда в ушах ещё не смолк отзвук гадкого смеха соперника. Он заглушил всё остальное. Я сказал:

– Не страшно тебе, Камия? Как бы я не воспрянул.

И опустил голову, разглядывая капли крови на траве.