Прошло несколько дней, прежде чем нам удалось собрать все необходимые ингредиенты и приготовить настойку. Эстер не выказывала ни малейших признаков недоверия, когда я подал ей вино, и спокойно выпила бокал до дна. В течение нескольких минут ничего не происходило, затем речь ее сделалась замедленной, а слова начали путаться.

— Древние египтяне, — начала она, — поклонялись Апепу, олицетворяющему Хаос. Апеп был смертельным врагом Ра, бога Солнца. Но поскольку Ра превосходил его по силе и мощи, он победил Апепа, и тому пришлось прятаться. Однако полностью изгнать его невозможно. С наступлением ночи Апеп нападает на корабль бога Солнца, пытаясь обвить его кольцами своего тела и вернуть былую власть. Поклонники Апепа считают, что именно он вызывает штормы, землетрясения и солнечные затмения.

Я привык к её нескончаемому повествованию и давно научился не обращать на него внимания, уходя в свои размышления. Сегодня мне виделось милое лицо Мэри. Я вернулся к реальности, когда тело Эстер обмякло, взгляд затуманился, а губы, бормочущие имена богов, драконов и демонов, перестали слушаться. Еще миг — голова Эстер упала на грудь. Она уснула.

Я поднял ее со стула, отнес на кровать и осторожно уложил на подушки. Помешкав немного, передвинул кровать ближе к окну, хотя глупо было бы думать, что Эстер захочется видеть солнечный свет. Я плотно укутал ее одеялом, как будто сестре все еще лет пять-шесть и она ждет, чтобы ей принесли чашку теплого молока перед сном. Усевшись рядом, я отвел прядь льняных волос с ее лба. Затем раскрыл катехизис, с которым Эстер не расставалась, и принялся читать.

Откуда ты знаешь, что у тебя есть душа?

Об этом говорит мне Библия.

Какими Бог создал Адама и Еву?

Он создал их свободными и счастливыми.

Что такое завет?

Соглашение между двумя или более людьми.

Какой завет Бог заключил с Адамом?

Соглашение о послушании.

Что Адам был обязан делать по этому завету?

Беспрекословно повиноваться воле Бога.

Какую награду Бог обещал Адаму?

Даровать ему вечную жизнь, если Адам будет послушен завету.

Какое наказание угрожало Адаму за неисполнение завета?

Если Адам нарушит завет, он умрет.

Адам соблюдал завет с Богом?

Нет, он согрешил против Бога.

Что такое грех?

Грех — это любое несоблюдение или нарушение законов Бога.

Что значит несоблюдение законов Бога?

Не делать того, что требует Бог.

Что значит нарушение законов Бога?

Делать то, что Бог запрещает делать.

В чем состоял грех наших прародителей?

Они съели запретный плод.

Кто соблазнил их на этот грех?

Дьявол искусил Еву, а она дала плод Адаму.

За спиной у меня послышался шорох. Я обернулся. В дверях стояла Мэри. Прислонившись к косяку, она сложила руки на груди и слушала мою декламацию, ожидая, пока я закончу чтение.

— Тебе нравилось читать катехизис? — спросил я.

— Моя семья не была религиозной, — пожала плечами Мэри. — Нет, конечно, мы ходили в церковь, но отец скорее придерживался традиции, нежели вникал в смысл. А потом, когда родителей не стало, мы и вовсе перестали бывать в храме. Она спит? — Мэри показала глазами на Эстер.

— Да.

Мэри осторожно подошла к кровати и взглянула на спящую.

— Она выглядит такой маленькой, как кукла. И дышит вроде бы нормально?

Мы прислушались: дыхание Эстер было ровным, грудь ритмично поднималась и опускалась. Мэри отошла к изножью кровати. Я заметил усталость у нее на лице и глубокие тени под глазами. Я понимал, сколько тревог пришлось пережить Мэри и как умело она научилась скрывать свое беспокойство.

— Мэри, ты хорошо себя чувствуешь?

— Бывали времена, когда я чувствовала себя намного бодрее. Но теперь она спит, и мне стало спокойнее. — Мэри помолчала, а затем добавила, понизив голос: — Как думаешь, сон принесет ей облегчение? Эстер, я имею в виду… Или все станет еще…

— Еще хуже? Оказаться запертой в собственной голове, как в ловушке? — Я произнес вслух то, о чем раньше даже думать боялся.

Мэри кивнула.

— Не знаю, — пожал плечами я. — Мы можем только надеяться, что сама Эстер находится в безопасном месте.

В комнате было холодно. Теперь здесь всегда было холодно. Казалось, сам воздух наполнен стужей, которая пронизывает насквозь. Мэри поежилась и обхватила себя руками.

— Как думаешь, что это? Что за существо?

Я подумал о способности существа узнавать прошлое и проникать в будущее, о его пристрастии к описанию различного рода жестокостей, которыми оно прямо-таки упивалось.

— Полагаю, это какая-то низшая примитивная сила. Демон? Дух? Или что-то, считающее себя таковым.

— Но не дьявол? — Когда Мэри сказала это, голос ее дрогнул.

Для людей, оказавшихся в нашем положении, произнести его имя не так-то просто. Было время, когда я без тени сомнения заявил бы, что не верю в дьявола. Но сейчас мне оставалось только еще раз пожать плечами.

— Не знаю.

— Ну, в любом случае это нечто злое, — уверенно добавила Мэри.

— Трудно сказать. — Я замялся. — По-моему, существо злится. Потому что оно оказалось в ловушке.

— Ты так говоришь, как будто тебе его жалко.

— А тебе нет?

Она качнула головой.

— Возможно, чтобы почувствовать жалость к нему, мне нужно отыскать этого демона где-то в глубине моего сердца. А так — нет. Мне жалко нас.

Я наконец собрался с духом и сказал то, что давно следовало сказать:

— Мэри, послушай, это ведь не твоя война. Вы с Генри всегда можете уйти. Я, конечно, не отпущу вас без гроша в кармане, однако вам действительно незачем оставаться здесь. Вы имеете право покинуть дом в любой момент, как только пожелаете.

— Да, в любой момент, — ответила Мэри. И в животе у меня разверзлась черная дыра. — Мы можем уйти. Но не сделаем этого.

— Почему ты остаешься? — спросил я, разглаживая невидимую складку на одеяле Эстер и не решаясь поднять глаза на Мэри.

Мэри оторвалась от спинки кровати, подошла и накрыла мою руку своей. Прикосновение согрело меня. Мы оба молчали, глядя на наши сомкнутые руки.

* * *

Я погонял Бена, заставляя бежать бодрой рысью. Как бы мне ни не хотелось рисковать лошадью, но другого выхода не было. Каждый день моего отсутствия увеличивал опасность, которой подвергались и Мэри, и Генри, и Эстер. Вместо больших проезжих дорог приходилось пробираться глухими тропами, извилистыми и каменистыми, кроме того, они кишели разного рода бродягами и грабителями. Устраиваясь на ночлег в зарослях кустов и живых изгородей, я всегда держал шпагу при себе. Однако я не мог допустить, чтобы меня остановил военный патруль. Бумага, которую выдал Мэйнон, с его подписью и печатью, лежала у меня за пазухой, но я знал — ее может оказаться недостаточно, если какой-нибудь чрезмерно рьяный офицер начнет выяснять, почему молодой и здоровый парень не служит в армии, или того хуже — сочтет меня шпионом роялистов и прикажет расстрелять.

Мне повезло — наступила оттепель, небо очистилось от облаков, днем пригревало солнце, а ночами я почти не дрожал от холода. К концу четвертого дня я въехал в Чалфонт через северные ворота, грязный, голодный и усталый.

При этом шанс, что я не застану моего бывшего наставника дома, был достаточно велик. В наши неспокойные времена судьба частенько срывала людей с насиженных мест и уносила в разные уголки страны, словно ветер сухую осеннюю листву. Мильтон мог уехать в Лондон или даже на континент, как сейчас поступали многие.

Но мне вновь повезло. Дверь распахнулась, и на пороге возникла женщина, которую я хорошо знал. Она, судя по выражению лица, тоже узнала меня. И выражение это не было приветливым. Крупная, с маленькими глазками, косматыми бровями и седыми волосами, аккуратно забранными подбелоснежный чепец, кухарка Мильтона смерила меня взглядом, полным удивления, сменившимся затем презрением такой силы, что ее мясистые щеки сделались багровыми. Я почувствовал, что тоже заливаюсь краской.

— Добрый вечер, миссис Берн, — произнес я с напускным спокойствием, — какая приятная встреча. Скажите, ваш хозяин дома?

Она продолжала молча изучать меня, отметив мой измятый костюм, забрызганный дорожный плащ и заляпанные грязью сапоги. К тому же, я был уверен, от меня дурно пахло. Я пожалел, что не умылся, прежде чем явиться сюда. Хотя, с другой стороны, миссис Берн никогда не любила меня, даже в те времена, когда я ходил опрятный и жил с ней под одной крышей. Трудно было винить ее за это. За три года, проведенные в Чалфонте, я столько раз воровал ее пироги, нарушал установленный ею комендантский час и беспрерывно насмехался над ней. Сейчас я искренне сожалел обо всех моих проделках, но времени на ведение мирных переговоров не было.

— Дома, — с неохотой выдавила она.

— Не могли бы вы доложить ему о моем визите? — добавил я, видя, что миссис Берн по-прежнему стоит на пороге, не приглашая меня войти.

Кухарка с хмурым видом захлопнула дверь и отправилась выполнять мою просьбу. Я устало прислонился плечом к дверному косяку, позволив себе на секунду перевести дух. Когда дверь снова открылась, я поспешно выпрямился.

— Он не примет тебя, — буркнула миссис Берн.

Но что это, неужели нечто похожее на сожаление промелькнуло на ее грубом лице?

Я набрал воздуху в легкие, подыскивая слова, которые могли бы тронуть эту женщину.

— Скажите… скажите ему, что Ричард Тредуотер умер и что я пришел по делу… По богоугодному делу. Пожалуйста.

В первую секунду мне показалось, что она готова отказать, но потом тяжело вздохнула и чуть шире приоткрыла дверь.

— Ладно. Тебе лучше войти. Подожди на кухне. Я поговорю с ним, но ты ведь знаешь, какой у него характер.

Я почувствовал облегчение, от которого ослабели колени. Идя по коридору вслед за миссис Берн, я мысленно ругал себя последними словами за то, что так часто доставлял неприятности этой доброй женщине.

— Спасибо, — пробормотал я.

Миссис Берн рассмеялась и обернулась ко мне:

— Подожди, парень, не благодари раньше времени. Тебя все еще могут вышвырнуть пинком под зад. Он не очень-то любит возиться с дураками.

Все кухни на свете одинаковы, и каждая из них неповторима. На этой кухне царил идеальный порядок — такой я ее и запомнил. Все здесь было продумано до последней мелочи: глиняные горшки, оловянные ковшики, деревянные лопатки, медные сковородки, металлические кружки — стояли и висли на своих местах, начищенные до блеска и готовые к работе. Пол был чисто выметен — ни соринки, ни случайного комка пуха или паутины на козлах массивного дубового стола, где сейчас миссис Берн отбивала куски баранины, методично орудуя молотком для мяса.

— Он сейчас пишет, — сообщила кухарка, сделав паузу, прежде чем нанести очередной сокрушительный удар по отбивной. — Ну, ты помнишь, как это с ним бывает.

Я помнил: случалось, наш наставник по нескольку дней не выходил из библиотеки. Время от времени раздавался звонок колокольчика, и миссис Берн или еще кто-нибудь из слуг спешили на зов. Иногда, если у Мильтона не хватало терпения дождаться, раздавался скрип двери, и мы слышали голос учителя, требовавшего подать чернила или свечи.

— Еще бы, характер не переделаешь, — рассмеялся я.

Миссис Берн качнула головой:

— Это как посмотреть. В прошлом году хозяин женился.

— Мильтон взял жену?

— Да, можно и так сказать. Но она ушла.

В первый момент мне показалось, что кухарка говорит о смерти новоиспеченной миссис Мильтон.

— Умерла?

— Нет. Просто ушла.

— Ушла? Куда?

Миссис Берн пожала могучими плечами:

— Вернулась к своей родне. С тех пор он стал злой, как медведь, которого разбудили посреди зимы.

На мой взгляд, это трудно было назвать переменой в характере учителя, однако я решил воздержаться от неосторожных высказываний.

— А что он сказал, когда вы сообщили ему о моем отце?

Кухарка вскинула обсыпанную мукой руку.

— Пробормотал что-то о сухой траве и увядших цветах. Я особенно не вслушивалась.

— «Трава засыхает, цвет увядает, а слово Бога нашего пребудет вечно»[61]. — Цитата сама собой всплыла в голове.

Моя слушательница вопросительно нахмурила брови.

— Это из пророка Исайи, — пояснил я.

— А, ну тебе видней, — бросила миссис Берн, припечатывая последнюю отбивную. — Выпьешь стаканчик эля? Или, может, съешь хлеба с сыром?

— Спасибо, эля не надо. А вот от сыра и хлеба не откажусь, путь был неблизкий. Вы не против, если я умоюсь на заднем дворе?

— Пожалуйста. Дорогу сам найдешь, не забыл, поди. — Миссис Берн сделала широкий жест рукой.

Ее щедрость и ласковое обращение приводили меня в некоторое замешательство: неужели я так сильно изменился с тех пор, как мы виделись с ней в последний раз?

Вода в бочке была покрыта тонким слоем льда. Разбив его, я ополоснул разгоряченное лицо и шею, позволив холодным струйкам сбегать за шиворот. Стоя в дальнем углу знакомого двора, в тени, которую отбрасывала стена дома, я снова почувствовал себя восемнадцатилетним мальчишкой. Но если в те времена мое пребывание здесь выглядело как заключение, то сейчас возвращение в эти стены дарило ощущение свободы: если закрыть глаза и ни о чем не думать, можно даже избавиться от чудовищ, населивших мой разум.

Но совсем ненадолго. Едва зачерпнув горсть воды, я поднес ее ко рту, как за моей спиной раздался тихий кашель. Сделав быстрый глоток, я вытер губы и обернулся.

Джон Мильтон был невысокого роста, худощавый и узкоплечий. Среди его учеников ходил слух, что во время учебы в Кембридже товарищи прозвали его монахиней. Впрочем, прозвище ничуть нас не удивило. Мильтон был старше моего отца лет на пять-шесть, однако выглядел много моложе своего возраста, так что его вполне можно был принять за младшего брата Ричарда Тредуотера. Хотя в отличие от Ричарда — высокого, мускулистого, со смуглой кожей и темными волосами — Джон Мильтон весь состоял из светлых оттенков. Появившиеся у него на висках седые пряди почти не выделялись на фоне остальных блекло-желтых волос. На месте бровей топорщилось несколько жидких волосков, а цвет глаз и вовсе невозможно было определить.

Вы могли бы принять этого человека за слабого и безвольного, если бы не его взгляд, в котором светился глубокий ум и который пронзал вас насквозь, словно наконечник копья. Однако, даже встретившись с ним глазами, вы никогда не сумели бы понять наверняка, видит вас Мильтон или нет. Как по мне, учитель вечно витал в каком-то своем мире, и для него он был так же реален, как мир вокруг нас.

Мой бывший наставник, внезапно появившийся во дворе, застал меня врасплох. Он остановился футах в десяти за моей спиной и молча наблюдал, как я плещусь в бочке.

По дороге в Чалфонт я не раз рисовал себе нашу встречу, представляя, как падаю на колени перед Мильтоном, умоляя о прощении, но сейчас, когда момент настал, жест показался мне нелепым. Я побоялся, что меня высмеют и, как и предсказывала миссис Берн, вышвырнут пинком под зад.

— Мой отец умер! — внезапно выпалил я.

Учитель молча уставился на меня.

— И еще это… — Я вытащил из-за пазухи привезенные из Норфолка бумаги и протянул ему.

Мильтон нахмурился, но не взял их. Напротив, он развернулся и двинулся по тропинке, ведущей к деревянной скамейке, которая была установлена под высокой лавровой изгородью, отделявшей двор от сада. Походка у него стала скованной и какой-то неуверенной, словно за два года войны и политических неурядиц мой учитель разом постарел. Опустившись на скамейку, он с обреченным видом похлопал ладонью по сиденью, приглашая присоединиться к нему.

Я повиновался. Мильтон принялся сосредоточенно рыться в кармане камзола. Прошло несколько мгновений, прежде чем он выудил очки в тонкой металлической оправе. Водрузив их на крючковатый нос, учитель протянул руку за бумагами, и я молча вложил письмо отца ему в ладонь. Казалось, минула целая вечность, пока он изучал послание. Я сидел рядом, слушая пронзительное щелканье рябиновки в ветвях лавра да невнятное хмыканье Мильтона, которое тот издавал время от времени.

Закончив читать, он опустил письмо на колени.

— Скорблю вместе с тобой, — негромко произнес Мильтон.

Я кивнул и отвернулся. Он выждал, пока я овладею собой, и, приподняв кипу листов, спросил:

— И что все это значит?

— Я надеялся, вы мне объясните.