Кабинет судьи на втором этаже, просторный и светлый, был хорошо обставлен. На стенах висели портреты людей, в чьих чертах угадывалось нечто общее, — прадеды и дяди Кристофера Мэйнона, одетые в костюмы своей эпохи и причесанные по моде своего времени, но у всех был одинаково высокий лоб и большой крючковатый нос, такой же, как у самого Мэйнона. Кроме портретов имелись и другие картины — несколько пейзажей и обрамленные в рамку большие географические карты.

Пока судья, усадив нас с Эстер на мягкие стулья, разливал по бокалам мальвазию[11], я с интересом рассматривал портулан[12] — прекрасно выполненную карту Средиземного и Черного морей. Художник нанес на холст множество мелких деталей, но по мере продвижения на север, к ледяным просторам малоизученного побережья Скандинавии, карта становилась все более схематичной.

Резерфорд чувствовал себя в кабинете у судьи непринужденно. Устроившись на стуле рядом с Эстер, он принял от Мэйнона наполненный вином бокал и предложил его Эстер. Сестра отказалась, едва слышно пробормотав слова благодарности.

— Мы ждем моего секретаря, — сообщил Мэйнон, взглянув на изящные латунные часы, стоявшие на каминной полке. — Мистер Резерфорд, не могли бы вы узнать, почему он задерживается.

Резерфорд поставил бокал на край стола, поднялся и вышел из комнаты.

Мэйнон изучал лежавшие перед ним бумаги, я молча потягивал вино, а сестра, заметно волнуясь, перебирала складки на юбке. Вскоре судья поднял глаза и ласково посмотрел на Эстер.

— Я был знаком с вашей матушкой, моя дорогая. Она была доброй женщиной и необычайно красивой. У вас светлые волосы, а у вашей мамы они были намного темнее. Пожалуй, Томас гораздо больше похож на нее. Но, вне зависимости от внешности, как говорится, дочь — это всегда копия матери.

— Благодарю, сэр, — сестра, которой нечасто доводилось слышать комплименты, залилась краской.

— Скоро мистер Резерфорд и секретарь вернутся, и мы начнем, — добавил Мэйнон, попытавшись смягчить произведенное на Эстер впечатление. — Вы знаете, каков порядок дачи показаний подобных тем, что вы намерены сделать?

Сестра отрицательно качнула головой.

— Прежде вам приходилось давать показания?

Сестра снова покачала головой.

— Что же, в данном случае это говорит в вашу пользу, — заметил судья. — Не секрет, что люди иногда снова и снова обращаются в суд с обвинениями такого рода, — вздохнул Мэйнон. — Ну, чем чаще мальчик кричит «волки, волки», тем меньше доверия. Кроме того, применение черной магии очень трудно доказать, вот почему мы тщательно проверяем мотивы заявителя.

— Да-да, конечно, — несколько оживилась Эстер.

Но серьезное выражение на лице Мэйнона снова выбило ее из колеи и заставило умолкнуть.

— Сэр, если позволите, — вмешался я. — А самих обвиняемых уже допрашивали?

Мэйнон, пристально наблюдавший за Эстер, перевел взгляд на меня.

— Нет. Сперва мы стремимся собрать все возможные доказательства. Разумеется, мы отправим наших людей на место предполагаемого преступления. И, само собой, каждая женщина будет подвергнута медицинскому осмотру.

— Что за осмотр? — резко спросил я, представив перепуганное личико Джоан.

Меня возмутила сама мысль о том, что ее заставят снять одежду в какой-нибудь грязной комнатенке и незнакомый человек станет рассматривать ее и задавать кучу бестактных вопросов.

— Наша повитуха — она специально обучена этим вещам — осмотрит тело женщины в поисках определенных знаков, которые могут указывать на общение с дьяволом. Это стандартная процедура. И, уверяю вас, она будет сделана с уважением к подозреваемой.

— И после этого принимают решение, достаточно ли доказательств, чтобы перейти к судебному процессу?

— Да. Хотя может потребоваться время не только для подбора доказательств, но и на то, чтобы начать процесс. Это будет зависеть от того, насколько война повлияла на ассизы[13]. Пока не ясно, смогут ли они в этом году провести заседание в Норидже. Многим судьям по всей стране приходится самим собирать присяжных за свой счет, особенно если местное общество оказывает давление на судью. И я должен предупредить вас обоих: обвинительные приговоры по делам о колдовстве выносятся все реже и реже.

— Почему так? — спросил я.

Мэйнон криво усмехнулся.

— Возможно, потому, что мы переходим в более просвещенные времена. Или потому, что люди стали лучше разбираться в мотивах тех, кто выступает с подобными обвинениями. Не то чтобы я подвергаю сомнению ваше заявление, — добавил он, оборачиваясь к Эстер. — Мы внимательно рассматриваем каждый случай и разбираем дело по существу. — Судья с нетерпением перевел взгляд на дверь: — Особенно когда в нашем распоряжении имеются толковые секретари.

— Должен заметить, сэр, — кашлянув, начал я, — что хотя мне не приходилось встречаться с Криссой Мур и я не могу ничего сказать об этой девушке, а также о подозрениях сестры, кроме голых фактов — болезнь отца и какая-то инфекция, выкосившая почти все наше стадо, — но я прекрасно знаю семью Гедж, мать и дочь, и мне трудно поверить, будто они…

— Умоляю тебя. Том, не спеши. — Мэйнон поднял руку, заставив меня умолкнуть. — Я старик, и память у меня как дырявое решето. Поэтому, пока у нас не будет возможности должным образом записать твои слова, подожди. Но куда же запропастился секретарь?

Прошло еще несколько секунд. Мэйнон с недовольным видом поднялся из-за стола. Но едва только судья направился к двери, как она приоткрылась и в комнату тихо, словно кошка, проскользнул Резерфорд. Секретаря с ним не было.

— Мне очень жаль, сэр, но Тимоти пока не приехал. Думаю, он вот-вот появится, однако, если позволите, я сам с радостью…

— Нет! — рявкнул Мэйнон. — Мы должны соблюдать процедуру: показания свидетеля записывает секретарь суда. Подождем. А пока, моя дорогая, — обратился он к Эстер, — не будете ли вы так любезны пройти с мистером Резерфордом и подтвердить личность Джоан Гедж?

— Джоан задержана? — удивился я.

— Да, — кивнул Мэйнон. — Констебль Диллон оказался расторопным человеком. Он задержал девушку, когда та явилась утром в город на поиски врача. Собственно, от нее мы и узнали, что ваш отец заболел. Диллон отправил Джоан в тюрьму. Кстати, твой мул, Том, находится у нас в конюшне.

Резерфорд протянул руку Эстер, но прежде чем та успела подняться, я первым вскочил со стула:

— Я сам провожу сестру.

— Том, я хотел бы поговорить с тобой наедине, — сказал Мэйнон. — Нужно обсудить еще одно дело…

Я решил, что речь пойдет о заявлении Криссы Мур и ее отношениях с моим отцом, но заколебался: у меня не было ни малейшего желания отпускать Эстер одну с Резерфордом. С другой стороны, неизвестно, представится ли еще такая возможность побеседовать с судьей с глазу на глаз и объяснить ему, насколько это нелепо: подозревать моего отца, честного и достойного человека, в столь гнусном поступке.

— Не волнуйся, брат, я справлюсь. — Эстер встала. — Это очень простая задача. И я не сомневаюсь, что мистер Резерфорд сумеет оградить меня от разного рода неожиданностей. — Уверенность сестры была встречена заискивающей улыбкой ее провожатого.

Охотник за ведьмами придержал дверь перед Эстер, а когда та вышла, несколько смущенно поклонился нам и устремился следом.

Мэйнон помолчал, затем указал на графин с вином и вопросительно приподнял бровь. Чтобы не обижать хозяина, я кивнул.

Разливая вино, судья заговорил дружелюбным тоном:

— Похоже, храбрости твоей сестре не занимать. Удивительно для столь юной девушки.

— Верно, — согласился я, принимая бокал. — Эстер… многие назвали бы ее кроткой, но на самом деле…

Мэйнон сделал глоток и улыбнулся:

— А на самом деле altissima quaeque flumina minimo sono labuntur.

Полноводные реки текут бесшумно? Интересно: Мэйнон пытается таким образом что-то выведать о характере сестры?

— Да, сэр, в том возрасте, когда дети обычно становятся жестоки и нетерпимы друг к другу, Эстер, напротив, искала дружбы с девочками из деревни. Помню одну — дочь шорника, крупная и грубоватая. Эстер даже жаловалась, что девочка обижает ее, обзывает серым мышонком, а проходит пара дней — и они вновь лучшие подруги. Ну, вы знаете, какими бывают девчонки.

Мэйнон вздохнул:

— Знаю, у меня три дочери. Извини, продолжай, пожалуйста.

— Однажды Эстер вернулась домой заплаканная и с расцарапанным лицом. Я спросил, что случилось. Сестра рассказала, что они играли с девочками возле старого дуба и нашли в траве упавшее с дерева гнездо. Одно яйцо в нем оказалось целым, без единой трещинки. Кто-то из старших девочек предложил разбить его, чтобы посмотреть, есть ли внутри птенчик. Она думала, что подругам захочется поиграть с ним. Но Эстер решила, что ни за что не позволит им мучить живое существо. Сестра встала над гнездом и никого не подпускала. Когда же девочка попыталась оттолкнуть ее, Эстер бросилась в драку. — Меня переполняла гордость за младшую сестру, которая расстраивалась до слез, если забывала слова псалма, и не могла видеть, как режут домашнюю птицу. А сейчас Эстер стояла передо мной, покрытая боевыми шрамами и сжимая в ладошке крапчатое яйцо, спасенное в неравном бою. Помню, она стыдилась, что повела себя столь дерзко, отчего слезы еще сильнее бежали по ее щекам. Я подхватил сестру на руки и сказал, как мне кажется, то, что ей следовало знать: нет ничего недостойного в том, чтобы защищать слабых и беспомощных! Бог видел ее поступок и наверняка считает, что она совершила доброе дело.

— Птенец вылупился? — спросил Мэйнон так, словно история его захватила.

Я решил, что это умение выглядеть заинтересованным, когда на самом деле тебе совершенно неинтересно, — на мой взгляд, история была самой заурядной.

— Вылупился, — ответил я, припомнив собственное удивление, когда это произошло. — Галка. Умная птица. Обосновалась у нас в сарае и прожила там несколько лет. Мне же в результате пришлось еще и кормить птенца, — усмехнулся я, — потому что Эстер оказалась слишком жалостливой, чтобы добывать для него червяков.

— А потом?

— Однажды он улетел, и больше мы его не видели. Горю Эстер не было предела.

— Если бы все девушки были такими чувствительными, — с сожалением вздохнул Мэйнон. Затем он кинул быстрый взгляд на дверь. — Кстати, только между нами, что ты думаешь о Резерфорде?

Мэйнон пытается вызвать меня на откровенность? Слушает мою болтовню, проявляет сочувствие, интересуется моим мнением о своем подчиненном, хотя не должен бы этого делать. Я представил красивое лицо Резерфорда, его преувеличенно изысканные манеры и снова почувствовал раздражение. Для меня не было секретом, что моя собственная физиономия обычно выдает все, что у меня на сердце. Поэтому я изо всех сил постарался сохранить невозмутимый вид и безразлично пожал плечами.

— Я о нем не думаю. Мне не приходилось иметь с ним дело.

— А ты изменился, — заметил Мэйнон, пристально глядя на меня. — Я помню мальчика, у которого на лице было написано все, что он думает, и который ответил бы на этот вопрос, не стесняясь в выражениях.

Когда я молча улыбнулся, судья продолжил:

— Резерфорд — мой племянник. Сын брата моей жены. Не родная кровь, но все же заслуживает того, чтобы взять его на службу, хотя бы из родственных чувств. Джон хорошо справляется. И он умный. Помню, в детстве Джон был невероятно набожным мальчиком. Ему прочили церковную карьеру.

— А сейчас он стал менее набожным?

Мэйнон неопределенно вскинул брови и сделал глоток вина.

— На его долю выпали испытания. Возможно, сейчас блеск церковного служения для него несколько померк, но, я уверен, Джон остается преданным слугой Господа. Мальчику пришлось пройти трудный путь. Несколько лет назад Джон женился. Ее звали Анна. Ослепительно красивая девушка. Джон был хорошим и преданным мужем.

— Был?

Судья кивнул.

— Да, был. Анна забеременела. Ребенок родился в срок. Мальчик. Но мать умерла от родильной горячки. К утру ее не стало. — Он рассеянно крутил в пальцах ножку бокала. — Джон отдал ребенка кормилице на Фенские болота[14]. Это было единственное, что он мог сделать. Да, — кивая самому себе, повторил Мэйнон, — единственное. Но никто и подумать не мог… — Судья замолчал и посмотрел на меня.

— Что не мог подумать, сэр? — Сам того не ожидая, я оказался захвачен рассказом.

— Младенец умер. Из-за отсутствия должного ухода, — с профессиональной прямотой и жесткостью закончил судья. — А кормилица еще в течение нескольких месяцев продолжала получать от Джона плату за содержание ребенка и писать в отчетах, каким хорошеньким и здоровеньким растет его сын. Позже выяснилось, что женщина закопала труп в огороде возле своего коттеджа. Там нашли еще несколько тел. Джон был вне себя, он словно бы лишился рассудка.

Я изо всех сил пытался представить вежливого, изысканно одетого Резерфорда молодым отцом, помешавшимся от горя. Безусловно, я сочувствовал ему, но чисто теоретически. Мысль о том, чтобы доверить своего ребенка одной из тех неотесанных грубых кормилиц, которых мне приходилось видеть на улицах Нориджа, приводила меня в дрожь.

— Мне жаль, — осторожно произнес я.

В душе у меня было нечто большее, чем простая жалость, но я понимал, что судья играет на моих чувствах, и решил не демонстрировать излишней впечатлительности.

— Да. И он с головой ушел в работу. У него неплохо получается. Что касается кормилицы, после соответствующего разбирательства женщину повесили. Джон присутствовал на ее казни.

— Ну что же, человек должен знать все тонкости своей профессии, — осторожно заметил я.

Мне доводилось видеть, как вешают преступников — и мужчин, и женщин, — по-моему, варварская практика.

— А что ты поделывал? — более шутливым тоном спросил Мэйнон. — Сражался за парламент[15]? Но эта склока не будет длиться вечно.

— От души надеюсь, сэр! Я столько насмотрелся войны — хватило бы, чтобы удовлетворить самую кровожадную натуру.

— Да, бог даст, все скоро закончится. И чем займешься?

— Отец хотел, чтобы я изучал право.

— Но у тебя иные планы? — Мэйнон, уловив неуверенность в моем голосе, нахмурился.

— Чтобы попасть в Судебную палату[16], необходимо учиться в одном из университетов…

— Разве для молодого человека твоих способностей это представляет сложность? — Мэйнон умел польстить, из него наверняка получился бы искусный политик, решись он оставить тихую жизнь провинциального судьи.

— Отец отправил меня к учителю, чтобы тот помог подготовиться к экзаменам.

Лицо Мэйнона просияло.

— Да-да, припоминаю, ученый муж из Бакингемшира[17]. Святые угодники, если не ошибаюсь, ты готовился поступать в Кембридж?

— Верно, сэр.

— А потом учитель подвел тебя?

Я залился краской. Трудно было предположить что-либо более далекое от истины. Но мне не хотелось посвящать дотошного судью во все детали моего поступка, все еще тяжким грузом лежавшего у меня на сердце.

— Это был мой провал, сэр, — признался я. — Мистера Мильтона не в чем винить. — И хотя я взял на себя ответственность за наш разрыв с учителем, имя Джона Мильтона, произнесенное вслух, оставило на языке неприятный привкус. Я предпочел поскорее завершить разговор об учебе: — А теперь по моей собственной вине средств на образование не осталось.

Судья задумчиво покачал головой.

— Хорошо, что у тебя хватает смелости признать прошлые ошибки. Обдумай хорошенько планы на будущее. Прежде всего, конечно, позаботься об отце и присмотри за фермой, но может так случиться, что, когда неразбериха в стране уляжется, я помогу тебе справиться со всем остальным.

— Благодарю вас, сэр. Вы так…

Мэйнон махнул рукой:

— Все ради твоего отца. Это меньшее, что я могу сделать для моего старого друга.

Упоминание об отце вызвало у меня острейшее чувство вины. И не только потому, что мы оставили его одного, беспомощного в пустом доме и что накануне я упустил возможность повидаться с ним, пока он еще был в состоянии разговаривать. Намного хуже было другое: как часто, слишком часто я подводил отца и обманывал его доверие.

— Кстати, о твоем отце, — с прежним дружелюбным выражением начал судья, — в связи с Криссой Мур… один деликатный момент. Я, правда, пока не беседовал с ней как следует…

Я вздохнул с облегчением, когда на пороге появились Резерфорд и Эстер. Вслед за ними в комнату вошел тот самый запропастившийся секретарь. Судя по слегка неуверенной походке и покрасневшим глазам, молодой человек по дороге заглянул в таверну.

Рассказ Мэйнона о племяннике заставил меня по-новому взглянуть на Джона Резерфорда. Сама по себе история — смерть младенца — не была столь уж необычной. Я знал немало людей, потерявших ребенка, правда не при таких ужасных обстоятельствах. Но тем не менее пережитая трагедия объясняла холодность этого человека, скрывавшуюся за преувеличенно-изысканными манерами, и фанатичное рвение в охоте за ведьмами. Оставалось надеяться, что боль, которую он носил в себе, не повлияет на его способность придерживаться истины в судебном расследовании.

Обернувшись к Эстер, я увидел, что та вся дрожит, а ее маленькие ручки сжимают полы плаща, в который она зябко куталась. Я вскочил и бросился к сестре — слишком резкое движение, стоившее мне нового приступа боли.

— Эстер, с тобой все в порядке?!

— Да, — пролепетала сестра.

Веки у нее были красными, почти каку Тимоти.

— Пойдем к огню. — Обняв Эстер за плечи, я повел ее к камину.

Она покорно шла и замерла передним, уставившись на пляшущие языки пламени.

Резерфорд уселся к столу и налил себе бокал вина.

— Юная леди опознала задержанную, Джоан Гедж, — сообщил он судье, с одобрением поглядывая на Эстер. — Приятно встретить девушку столь чуткую и благочестивую. Вид тюремных камер, без сомнения, произвел на нее тягостное впечатление, но мисс Тредуотер с честью выполнила свой долг.

Стараясь не обращать внимания на сидящих за столом мужчин, я обратился к Эстер:

— Ты видела Джоан? Как она? Здорова?

Когда Эстер заговорила, ее испуганный голос звучал едва слышно.

— Она… она не сказала ни слова. Я так долго стояла там, а она… — Шепот Эстер оборвался.

Я взял ее за хрупкие плечи и развернул к себе, проклиная собственную неуклюжесть. Лицо сестры было залито слезами.

— Мы должны как можно скорее вернуться домой, — заявил я, обращаясь к судье и его помощникам. — Давайте займемся показаниями сестры.

— Да-да, начнем без промедления, — согласился Мэйнон и жестом указал секретарю на перо и бумагу. — Пожалуйста, мисс Тредуотер, проходите к столу и садитесь.