Перед Америкой Гена хотел на денек слетать в Тихославль, однако Шабельский услал брать интервью у опального Ельцина, которого задумали двинуть делегатом на 19-ю партийную конференцию назло Горбачеву и всем врагам перестройки. Спецкор поехал к свергнутому партайгеноссе на Лесную улицу, возле Белорусского вокзала. Квартира в цековском доме из бежевого кирпича была просторная, хотя поменьше сивцевовражеских хором, да и обставлена без антикварных затей, но с типовой номенклатурной роскошью. Разжалованный бонза принял журналиста приветливо и понравился: деловит, справедлив, подтянут, улыбчив. Только глаза злые, как у обезьяны, залезшей в номер.

Ельцин объявил: чтобы победить дефицит, надо пересажать московскую мафию и чаще разговаривать с народом, а потом признался: хочет написать книгу – правду о том, что с ним случилось на самом деле, ищет писучего помощника. Сказав это, он испытующе посмотрел на гостя. Поежившись, Гена кивнул, обещал подумать над предложением и сразу перезвонить. Тот воспринял ответ как отказ, насупился, и Скорятин, сглаживая неловкость, перед уходом сообщил, что его сына тоже зовут Борисом, и попросил автограф – мальчику на память. Номенклатурный изгой взял из стопки свой снимок, еще политбюровских времен, с державной полуулыбкой и могучим зачесом над безмятежным лбом, задумался на миг и размашисто написал:

«Борис, будь всегда прав!»

Вручая фото, Ельцин посмотрел на гостя с той веселой мстительностью, которая впоследствии всем дорого обошлась. Людей с такой ухмылкой надо отлавливать на дальних подступах к Кремлю, на самых дальних, на самых-самых… Потом Гена не раз жалел, что уклонился от предложения, ведь материал фантастический: человек пошел против системы и проиграл. А что у него в душе? Чем жив вчерашний небожитель? На что надеется? Спецкор порывался позвонить Ельцину, но, еще раз трезво обдумав ситуацию, делать этого не стал. Впереди были развод, женитьба, устройство нового дома, смятение чувств, объяснение с сыном, большие расходы, а писать без надежды на гонорар книгу, которую вряд ли напечатают, как-то не хотелось. Вот дурак-то! Если бы согласился накатать «Исповедь на заданную тему», то сегодня, как Юмашев, не знал бы куда девать деньги. Впрочем, тогда его интересовала только Зоя!

Скорятин тщетно пытался дозвониться до нее. В библиотеке, узнав, кто спрашивает, сразу вешали трубку. Телефон Колобкова в райкоме не отвечал. Приблизительно вспомнив адрес, обеспокоенный Гена дал телеграмму: «Зоенька, срочно позвони в редакцию. Улетаю в командировку. Вернусь через десять дней. Сразу приеду. Люблю. Люблю. Люблю. Гена».

– Может, достаточно одного «люблю»? – посчитав карандашиком слова, завистливо улыбнулась почтовая дурнушка.

– Нет, не достаточно!

Однако в «Мымру» никто ему не позвонил, хотя Гена всех предупредил: если будут спрашивать из Тихославля, трубку не вешать, искать, найти, где бы он в тот момент ни находился.

– Не психуй! Им не до тебя, – успокаивал Жора. – Там сейчас после твоей статьи знаешь что делается!

– Догадываюсь.

Они снова бражничали. Скорятин проставлялся – теперь перед отбытием в Штаты. Веня, изнуренный ежедневным пьянством, дремал в кресле, сохраняя на лице вежливое внимание к застольной беседе, а Дочкин, дважды летавший в Америку, объяснял другу, что у негров покупать ничего нельзя: обманут в любом случае. В кабинет заглянул Козоян:

– Суровцева сняли.

– Когда?

– Только что. На пленуме обкома.

– Откуда знаешь?

– По белому ТАССу прошло.

– С какой формулировкой? – не просыпаясь, уточнил Шаронов.

– По собственному желанию.

– А что так?

– У него там, говорят, что-то с женой случилось.

– С которой из двух? – засмеялся Жора, подавая вестнику стакан водки.

– Рано еще вроде? – усомнился тот и с удовольствием тяпнул.

– Водка – продукт диетический. Можно пить в любое время суток, – все так же, сквозь дрему, наставлял Веня.

– Я никуда не лечу… – тихо объявил Скорятин.

– Поздно, Дубровский! Списки знаешь где утверждали? – Жора направил палец в потолок. – Исидору строго-настрого приказали: только русского! Никуда ты не денешься.

– Долой политику государственного антисемитизма! – громко объявил Шаронов и открыл грустные голубые глаза.

На следующий день Гена уже летел в Чикаго. Ил-86 до отказа был набит перспективной советской молодежью. Возглавлял делегацию первый секретарь ЦК ВЛКСМ Виктор Мироненко – суетливый большеголовый говорун с таким же хохляцким «г», как у Горбачева. Пить начали, едва погасла надпись «Пристегните ремни!» – и даже раньше.

– А как же указ? – спросил кто-то из боязливых провинциалов.

– На путешествующих не распространяется, – пробасил улыбчивый розовощекий попик.

По негласному разрешению на время встречи «Восходящих лидеров» трезвость отменялась, чтобы не смущать американцев антиалкогольным тоталитаризмом. Кого только не было в том пьяном самолете! Молоденькие майоры, оттопырив мизинцы, поднимали чарки за своих боевых подруг. Свежебородые батюшки чокались с хасидами в широкополых, как у Михаила Боярского, шляпах. Даже муллам незаметно запускали в зеленый чай зеленого змия. Комсомольские вожаки со всех концов огромного дружного СССР угощали своей, местной водкой и заставляли пить за вечное братство между народами. Прибалты кривились, но пока еще не отказывались, грузины «мамой клялись», а «западенцы» просто слезы роняли от любви к «старшим братьям». Захмелев, мужская часть делегации с интересом поглядывала на актрису Негоду, потрясшую недавно страну диковинной позой наездницы в нашумевшем фильме «Маленькая Вера». Шептались, что она должна была с актером Соколовым лишь сымитировать интим, но чересчур увлеклась, и вышло по-настоящему, даже аборт потом делала.

Певун Сема Кусков улыбался верхней десной и, тряся мелированной гривой, пел для народа свой шлягер «Мы хотим перемен!» Фокусник Тигран Амакян на глазах изумленных советских пилигримов превращал десять рублей с профилем Ленина в доллар с Джорджем Вашингтоном. Популярный кинокомик Котя Яркин под общий хохот пародировал полупарализованного Брежнева. Молодой пузатый борзописец, успевший в журнале «Юность» уязвить комсомол, школу и армию, размахивая руками, шумно рассказывал, что пишет теперь о том, как поссорились Михаил Сергеевич с Борисом Николаевичем, и даже название придумал: «Апофегей!» Ему не верили, думали: человек напился. Изредка меж кресел вежливыми единообразными тенями скользили молодые гэбэшники. В одном из них Гена узнал чекиста Валеру, и они по-братски переглянулись.

Летели долго, с посадкой в Дублине. Братались, орали любимые песни, особенно часто гимн советских загранкомандированных:

И Родина щедро поила меняБерезовым соком, березовым со-о-оком…

Дирижировал неведомый композитор Крутой, украинский парубок с ранней местечковой лысиной. Утром похмельная толпа выстроилась к паспортному контролю в чикагском аэропорту – грандиозном, как декорация к «Звездным войнам».

– Не люблю я заграницы! – грустно молвил стоявший рядом Котя Яркин.

– Почему? – спросил Гена.

– Никто меня здесь не узнает.

Даже бывалого Скорятина Чикаго потряс инопланетными небоскребами и невероятными эстакадами. Вдоль бесконечной озерной набережной впритык стояли яхты, одна другой вместительней и круче. Вспомнив ржавый катер, на котором они с Зоей возвращались из Затулихи, Гена нехорошо вздохнул. Отсюда, из Чикаго, родная страна выглядела бескрайним скудным захолустьем. А тут витрины огромных, как ангары, универмагов ошеломляли неземным изобилием. Спецкор, еще позавчера стоявший в очереди за колбасой, чувствовал себя дачником, который, выглянув за забор садово-огородного участка, обнаружил у соседа не мелкую, как орехи, картошку да вечнозеленые помидоры, а бананы, кокосы, ананасы и еще черт знает что – неведомо-тропическое. Всем было не по себе. Даже чекисты застеснялись своих одинаковых финских костюмов. Редактор «Памирского комсомольца» Мирза Сафиев от потрясения рухнул на колени в торговом центре на коврик с надписью «Welcome!» и стал нараспев жаловаться Аллаху. Вологодская комсомолка упала в обморок посреди магазина бытовой техники, увидев бесконечные ряды посудомоечных машин. Хорошо, у чекиста Валеры был с собой нашатырь.

Американцы смотрели на русский табун с опасливым восторгом, словно к ним заехали бывшие людоеды, перешедшие на вегетарианскую пищу и выучившие десяток английских слов. Огромную делегацию разделили по интересам, в группе журналистов оказались человек десять. В «Чикаго трибьюн» спорили, как прийти к согласию через взаимопонимание, то есть ни о чем. Молодые американские райтеры, лохматые, в майках, старых джинсах, говорили легко, улыбчиво и снисходительно. Наши, потея в жарких костюмах, пытались соответствовать новому мышлению, но высказывались осторожно, боясь каждого лишнего слова. Оправдывая введение в Афган ограниченного контингента, простодушный парубок из харьковской молодежки помянул всуе изведенных индейцев и умученных негров. На него с тоской посмотрели даже свои, а американцы презрительно усмехнулись.

– Спроси их про Пуэрто-Рико! – шепнул чекист Валера.

Гена, поняв, что его втягивают в какую-то гэбэшную интригу, изобразил бытовое нетерпение и отлучился в туалет, где обнаружил в кабинке рулон туалетной бумаги с портретиками улыбающегося Рейгана. Потрясенный такой политической фривольницей, Скорятин отмотал несколько метров и, туго скатав, спрятал в карман: лучшего сувенира для смешливых московских друзей не придумаешь, к тому же бесплатно.

Дискуссия несколько раз забредала в тупик, и тогда в ход шли нафталиновые взаимные укоры за убитого Михоэлса, депортированных мирных чеченцев, расстрелянного Че Гевару, Второй фронт, открытый, когда до Берлина можно было доплюнуть. Чтобы развеять призраки холодной войны, кто-то из американцев с рычащим акцентом и примирительной рафинадной улыбкой произносил: «Perestroyka!» – «Гласность!» – облегченно вторили наши. «Gorbatchov!» – подхватывали хозяева. «Новое мышление!» – не уступали советские. «Razorujenie»… Котя Яркин, с похмелья ошибочно затесавшийся к журналистам, под дружный смех изобразил советский танк, который сначала стреляет, а потом сам себя закапывает в землю.

– Спроси про Пуэрто-Рико! – умолял в отчаянии чекист Валера.

– Сам спроси! – огрызнулся Гена.

– Нам нельзя…

Потом выпивали и братались. Советские восходящие лидеры принесли водку, балык и черную икру. Хозяева окосели, хохотали, размахивали руками и просили Яркина снова и снова закопать в землю Империю зла. Поправив здоровье, комик делал это с удовольствием.

На другой день отправились с визитом в Чикагский горком компартии США. От метро шли какими-то грязными улицами, спотыкаясь о брошенные пластиковые бутылки. Вслед делегации нехорошо смотрели темнокожие аборигены. Навстречу попался огромный пузатый негр. Под мышкой он нес ободранный видеомагнитофон, а в руке держал прозрачную сумку, набитую банками пива и кассетами с голыми девицами на обложках. Комсомольцы переглянулись с завистливым недоумением, а актриса Негода презрительно повела своей всесоюзно знаменитой грудью. Горком помещался в большой грязной квартире на третьем этаже старого кирпичного небоскреба, обвитого ржавыми пожарными лестницами. Местные активисты, в основном цветные, встретили их пением «Интернационала». Был, правда, и один заморенный европеоид.

– Племянник генсека Гэса Холла, – шепнул чекист Валера.

На стенах висели портреты Маркса, Энгельса, Ленина и других лидеров коммунистического движения.

– А это еще кто? – спросил редактор «Курганского комсомольца», показав на снимок шевелюристого господина в пенсне.

– Троцкий, – с благоговением объяснил журналист из «Вопросов мира и социализма».

– Ах вот он какой!

Сначала дружно – через переводчика – ругали злобный американский неоколониализм, империализм и, конечно, экспансионизм, потом хвалили «новое мышление» и взывали к пролетарской солидарности. Все это напоминало считалочку, в которую зачем-то играют взрослые дяди и тети. Закончилось, как положено, водкой, икрой, семгой и салом, прихваченным провинившимся харьковчанином. Чикагские коммунисты закусывали водку белыми, в красных прожилках, ломтиками, сокрушенно твердя неведомое Гене слово «holesterin». Потом пели «Катюшу», «Подмосковные вечера» и заунывные «зонги» несчастных негров, рубящих на плантации сахарный тростник, что-то вроде нашей «Дубинушки». В конце концов племянник Гэса Холла заплакал, вспомнив восхитительный круиз по Москве-реке во время незабываемого фестиваля молодежи и студентов.

Улучив пару часов между плотными встречами, делегацию отвезли в огромный супермаркет за городом. Скидки доходили до 50 процентов. Старые цены были безжалостно перечеркнуты косыми красными крестами. Чтобы никто не сомневался в дешевизне, у входа стояли ряженые микки-маусы и раздавали яркие листовки, подтверждавшие тотальную распродажу. Сначала советских людей, привыкших к товарному ригоризму, охватило оцепенение, особенно тех, кто впервые попал за границу. Хотелось купить все и сразу: и кроссовки «найк», и джинсовый комплект на роскошном синтетическом меху, и самозабрасывающийся спиннинг, и ковбойские полусапожки со стальными набойками, и кожаную куртку цвета «грязного апельсина»… Но вот кто-то отважный взял двухкассетный «Шарп» – и началась эпидемия. Рыжеволосая кассирша, видимо, ирландка, выбивая бесконечные чеки за одинаковые «шарпы», смотрела на чужаков, не понимая потребительского единодушия этих странных русских. Возможно, там, у себя, в СССР они и спят все в одной постели…

– Обшарпанная у нас вышла делегация, – сострил Котя Яркин.

Актер проявил небывалый индивидуализм: взял себе твидовую кепку и пообедал в хорошем ресторане с родственником, эмигрировавшим в США лет пятнадцать назад. Гена отнесся к покупкам серьезно. С мыслью о будущем он занял триста долларов у Веркина и провез их в сувенирной Спасской башенке, которую потом подарил племяннику Гэса Холла. Парень пришел в такой восторг, словно пролетариат США наконец сбросил ярмо крючконосых банкиров с Уолл-стрит. Кроме того, Скорятин прихватил с собой четыре банки черной икры, как и учили, стеклянные, и сначала не знал, куда и за сколько пристроить. Но переводчик из местных коммунистов, парень оборотистый, скупил деликатес у всей делегации по пятнадцать долларов за банку, видимо, неплохо наварив на этой негоции. Из командировочных денег спецкор не потратил ни цента, не позволив себе в летнюю жару ни банки пива, ни глотка пепси. В результате была куплена «двойка» – телевизор и видеомагнитофон «Панасоник». На метро денег не осталось, и он полтора часа пер до отеля «Ирокез» две коробки, огромную и поменьше, вызывая сострадание чикагских бомжей, побиравшихся на тротуаре. Слава богу, в холле Гена встретил соседа по номеру Витю из Донбасса, и крепкий редактор «Шахтерской правды» помог дотащить груз.

Перед отлетом снова дали два часа на шопинг. Скорятин, налегке, без денег, бродил по джунглям бесчеловечного изобилия, глазел, мечтая, как увезет Зою из Тихославля в столицу и поселится с ней в новой кооперативной квартире. Они примутся строить семейный уют с самого начала, с первых сообща купленных вещей: тарелок, чашек, ложек, стульев, занавесок, широкой кровати, подушек, простыней… Кропотливое, бережное домашнее созидание таит в себе не меньше радости, чем бурные совпадения плоти. И никто не знает, что прочнее слепляет вместе мужчину и женщину – упоительное синхронное плавание в море телесной любви или согласие, достигнутое в муках при выборе обоев для спальни. Он вдруг понял, что, нырнув из окраинной полунищеты в изобильный дом Ласских, лишил себя счастья муравьиного возведения родной кучи, а, значит, и самоуважения. Марина всегда смотрела на него как на ухудшенную копию отца. А бабушка Марфуша любила приговаривать: «Прежде полбу батраку, а потом и примаку!»

– За что по лбу-то? – удивлялся маленький Гена.

– Полба – это тюря такая, – объясняла старушка.

В день отлета, утром, в дверь кто-то постучал. Шахтера в номере не было, после отвальной пирушки парень заночевал у ростовчанок, кажется, отличниц народного образования. Спецкор открыл дверь: никого. На пороге лежал пакет. Проинструктированный о возможных провокациях, он хотел поначалу обратиться за советом к Валере, жившему на том же этаже, но любопытство пересилило осторожность. В пакете спецкор нашел миниатюрное Евангелие в виниловой обложке и три томика «Архипелага ГУЛАГ», набранного блошиным шрифтом. Оглядев пустой коридор, Гена схватил книги и спрятал на дно чемодана.

В людном чикагском аэропорту «обшарпанная» советская делегация с одинаковыми белыми коробками напоминала роту, пришагавшую в баню со скатками чистого белья под мышками. Лишь трое, как Скорятин, разжились видаками и телевизорами, они поглядывали друг на друга с гордой классовой солидарностью. Чекисты, сменившие одинаковые серые костюмы на неотличимые джинсовые куртки «ливайс», нервничали: исчезла Негода и куда-то пропали пять «восходящих лидеров», которые все эти дни ездили по отдельной программе. С актрисой скоро разобрались: ее пригласили сняться в купальнике для «Плейбоя» (потом оказалось – голышом), и она осталась в Штатах на несколько дней (позже выяснилось – на много лет).

А вот по поводу «особой пятерки» заподозрили самое худшее, собирались даже задержать чартер, но тут они появились, толкая перед собой тележки с компьютерами, факсами, ксероксами, радиотелефонами, принтерами и прочей невиданной оргтехникой. Гена глянул на Валеру, но тот в ответ недоуменно пожал плечами.

– Сколько же все это стоит?

– До хрена и больше!

– Ты этих ребят знаешь?

– Еще бы! – вздохнул чекист.

Через несколько месяцев, когда объявился Народный фронт, о котором Исидор знал заранее, и в телевизоре замелькали новые лица, перекошенные жаждой перемен, среди них сразу бросились в глаза те ребята с полными тележками. Чудны дела Твои, Господи, особенно если Ты, вездесущий, занимаешься большой политикой!

Едва Ил-86 тяжело, но аккуратно припал к родной земле и покатился, подпрыгивая на стыках плит, делегация захлопала в ладоши: новшество, подхваченное в Америке, когда они на два дня летали внутренним рейсом в Филадельфию – посмотреть на знаменитый колокол демократии. Штатники, как дети, аплодировали в честь удачного приземления. Жизнерадостный народ! В Шереметьево солидно, как большие лидеры, проходили через спецкоридор для дипломатов, и вдруг хмурый таможенник приказал Гене:

– Откройте чемодан!

В одно мгновение бедняга вспотел так, что даже в ботинках захлюпало. Понимая, что жизнь кончилась, он дрожащими руками стал расстегивать молнию, собираясь чистосердечно выдать властям запрещенную литературу, тщательно завернутую бывшим коммунистом в грязное белье…

«А может, и к лучшему, – обреченно думал спецкор. – Козоян не будет душу выматывать, не потащит из-за развода на партком…»

– Да не вы! – поморщился страж. – Вы!

Журналист оглянулся: за ним стояла толстая дама с лицом директора комиссионного магазина и прической депутатки райсовета. В подведенных глазах ее застыл ужас.

В зале прилета долго прощались, обещая писать и звонить, надеясь сберечь те странные нити, которые связывают людей за неделю-другую коллективных скитаний. В момент расставания они кажутся неразрывными. Ну как это завтра не увидеть уморительную физиономию Коти Яркина? По горячим просьбам комик в последний раз изобразил советский танк, сам себя зарывающий в землю, и все хохотали, пряча слезы. Ростовская отличница народного образования в голос рыдала на шее донецкого Вити. Редактор «Шахтерской правды» гладил бедняжку по голове и беспомощно хмурился: обоим предстояло возвращение в крепкие советские семьи. Гена смотрел на них с превосходством: он-то принял решение!

«Вот были времена!» – улыбнулся Скорятин и еще налил себе водки, не дожидаясь возвращения Дочкина.

Недавно на даче, роясь в макулатуре, он наткнулся на трехтомник Солженицына и вспомнил, что из-за этих книжек с мелким, как лобковая вошь, шрифтом едва не получил инфаркт в Международном аэропорту Шереметьево-2. А может, стоило умереть тогда, еще при советской власти, чтобы не видеть всего этого бардака, этого накликанного жизнетрясения, этого кошмара перемен, уйти заранее, спрятаться под черной мраморной тумбой, как купец первой гильдии Семиженов, преставившийся в январе 1917-го?.. Донбасского Витю потом как-то показали по телевизору: он стучал каской у Горбатого моста, требуя почему-то закрытия шахт. А Мирзу Сафиева четвертовали во время Душанбинской резни, лет через пять…

Гена опрокинул в одиночестве рюмку, закусил килькой, оглянулся на дверь, быстро пересел в Жорино кресло и попытался открыть почту. Не тут-то было: «Введите пароль!»

«Осторожный мальчик! – подумал главный редактор. – Долго он что-то сидит у Заходырки. Да и черт с ним!»

Выйдя из Жориного кабинета, главный редактор чуть не столкнулся лоб в лоб с Непесоцким. Фотокор мчался по коридору, нежно прижимая к груди листок бумаги, и поспешил поделиться своим счастьем:

– Подписала!

– Что?

– Смету на расходные материалы!