Жизнь в Нагорном после двух пожаров начинала налаживаться, насколько это было возможно в условиях оккупации. Даже мадьяры, охранявшие лагерь военнопленных, как-то присмирели, перестали так нагло посматривать в сторону женщин: если одна из них отважилась зажарить в пылающем доме самого их коменданта Гамара с его адъютантом впридачу, то рядовой и вовсе мог попасть в такую переделку, из которой выйти живым было проблематично. Солдаты перестали даже по утрам и вечерам обкладывать пометом хаты, в которых жили, сняв штаны и сверкая естеством. Из досок соорудили несколько нужников за глухой стеной жилья. И военнопленных бабы могли больше подкармливать — новый комендант не то чтобы смотрел сквозь пальцы на переброс через колючую проволоку сумочек с вареным картофелем и другой нехитрой снедью, а пока еще только присматривался к поведению местных жителей.

— Теперь многие ваши красноармейцы выживут, — делился своими наблюдениями, зайдя в первую попавшуюся хату, где всегда ему были рады, сменившийся с поста охранник Ласло.

— Дай-то Бог!

— Смиловался Господь! — радовались женщины, особенно старушки, у которых сыновья и внуки вот так же, может быть, голодали и умирали под прицелом фашистских извергов.

После отъезда карателей из Нагорного Захар Денисович решил пройтись по улицам села просто так, якобы в виде прогулки. Около двора Анны Анисовой он, опять же вроде случайно споткнувшись на ровном месте, замедлил шаги, хотел уже было отворить калитку, как вдруг навстречу ему попался полицай Егор Гриханов.

— Как жизнь, Егорка? — завел скорее для порядка, как обычно, разговор Захар.

— Какая это жизня, Захар? — недовольно отозвался полицай. — Черт бы ее совсем побрал!.. Ты же вот не захотел к нам идти!..

— В мои годы-то?

— Верно, — согласился Егор, — тут рысаком нужно бегать… Вот нынче по полю носились, как угорелые, ни одного снопа не спасли… Вместо прежнего бригадира теперь мы баб и стариков из хат на работу выгоняем, ну, как в бытность колхоза… — Он достал из кармана кисет, из другого вынул клочок газеты, начал скручивать цыгарку и слюной склеивать края газеты. — Такая она наша жизня, Захар Денисович, хуже некуда, вот курить потянуло с досады, раньше дыму не терпел, — вздохнул он. — А тут еще Катька хвост поднимает!..

— Ты про дочку? А что она?

— Сдурела, вот что! Ушла из дому и запропастилась невесть где… Все село обшарил — как будто в речку сиганула… Я уж всю Серединку по берегам исходил… Ну что за дети теперя пошли, родителей в грош не ставят…

— Да почему она так, Егор Иванович?!

— Э-э! Ей бы, дуре, радоваться, а она бзычет!.. Сватают ее у меня… Свирид Кузьмич сватает за сына своего Оську…

— За Оську?! — удивился Захар. — Так у него же еще молоко матери на губах не обсохло, в штанах еще женилка не выросла…

— В штанах у них сызмальства все есть, Захар Денисович, — усмехнулся полицай. — Уж чего-чего, а энто имеется… Ума нет, а все есть!..

— Стало быть, Катерина твоя не желает видеть Оську?… Да и он, сказывали анады бабы, будто бы к Нюрке, дочери Демидки, прилаживался?

— У Нюрки теперь немцы на уме, — снова вздохнул Егор. — Говорил и говорю своей Катьке-то: дура, выгоды своей не видишь!.. А время-то опасное… Оська в сердцах может такое нагородить про тебя, что приедут каратели, — он пригнул голову, понизил голос, — и не поглядят на то, что я теперь в полиции, заарканят и тебя, и меня заодно… Во, Захар Денисович, какая у меня незадача — живи и оглядывайся!..

— Все идет к светопреставлению, как сказано в писании, — перекрестился Захар, искоса поглядывая на двор Анны: не выйдет ли хозяйка?

— Где ее еще искать, ума не приложу… Оська твердит, что ее Анька Анисова прячет… Вот ее хибара! Искал я и тут, — кивнул он на хату Анны, — все углы обшарил, нет там Катьки!.. Да и зачем Анне из-за нее неприятности иметь!.. Как сквозь землю провалилась, негодница, никакого следа, ну, я уж ее плеткой перетяну, вот только дай найти… За Витьку Званцова она хоть сию минуту готова выскочить! За комсомольца! Неровен час — схватят и его… В других местах уже и комсомол шерстят, аж пух летит!.. Вот беда-то, Захар Денисович, — в отчаянии поглядел он на окна хат, выстроившихся вдоль улицы, словно за одним из этих окон пряталась его непутевая дочь.

Подойдя к ближайшей хате, Егор постучал кулаком по стеклу низкого окошка:

— Наумовна, пообедала? Иди на работу, нечего прохлаждаться…

Захар, проводив глазами полицая, уже собрался было уходить домой, как неожиданно двери хаты со скрипом отворились и на пороге появилась Анна. Она тоже спешила на работу и своим опозданием не хотела лишний раз гневить полицаев, в том числе Гриханова: он вроде незлобливый человек, но вдруг и ему шлея под хвост подвернется.

— Слышь, Аннушка, Егор Иванович по-бригадирски командует, — этими словами решил Захар начать беседу с девушкой.

— А мне он бай дюже! — отмахнулась та. — Нехай триэтажит матом — мне не привыкать…

Захар зашагал с ней рядом и, сбиваясь от волнения и неопределенности: только бы Анна была искренней, а не той, для которых стыд и совесть ничего не означают, кроме нескольких немецких марок да ухаживаний эсэсовцев. По пути у знакомых он попросил цеп, решив пойти вместе со всеми на обмолот зерна, где можно будет и поговорить с девушкой об Алексее. На току это ему удалось во время краткого перерыва. Как бы случайно Тишков оказался рядом с Анной. Он кратко, даже не глядя в ее сторону, рассказал о летчике, о том, что ему крайне нужна гражданская одежда. Анна разволновалась, побледнела, стала озираться по сторонам, понимая, в каком опасном положении находится Алексей.

— Да ты не верти головой, — успокоил ее Захар. — Еще заметят!..

— Ну как же, как же, Алешенька мой, — навернулись у нее слезы на глазах.

— Не плачь, сейчас не до слез… Человека спасать надо!.. Если его схватят — повесят немедленно…

— О, Господи! — простонала Анна, а потом попросила: — Захар Денисович, приведи его ко мне, так спрячу — ни одна немецкая собака не отыщет…

— Как я его приведу, подумай?!

— Ночью…

— Оно бы можно, — погладил свою рыжую бороду Захар. — Но надо выбрать ночь… Придется ждать!.. А ему оставаться долго у нас нельзя, ему уходить надо, далеко, за линию фронта… За Воронеж!.. Или к партизанам… Они есть… хлеб, скажи, кто сжег?… Не я же!

— А если я ему мадьярскую форму найду? Ласло какое-нибудь старье раздобудет… Он как-то предлагал даже купить что-то… вроде штанов или пиджака… Я попросила бы у него, будто бы лично для себя…

— А куда же Алексей Иванович в такой форме доберется? Его тут же задержат немцы или сами мадьяры: кто, мол, такой, почему шастаешь, дезертир? Нет, военная одежа Алексею не пойдет… Ему бы что-нибудь наше, деревенское… У меня ничего нет, я вот в чем пришел с лесоповала, в том и щеголяю…

— Ладно, я подсуечусь, Захар Денисович, — обещала Анна. — Что-нибудь достану… Мне бы только одним глазком на Алешу взглянуть…

— Взглянешь, коли провожать будем, — серьезно ответил Захар. — А пока прощай, да гляди, ни словом… Даже во сне не скажи про него!..

И он, придерживая цеп на плече, пошел к мужикам и бабам. Все разговаривают друг с другом, почему бы и ему не потолковать о том, о сем с Аннушкой, не спросить у нее, как ей, одинокой, живется? Но Оська, которого отец тоже заставил идти на обмолот снопов, не спускавший глаз с Анны, уверенный, что именно у нее прячется Екатерина, заметил, что с Захаром Анна держалась как-то необычно, нервно. «Неужели она уже переправила Катьку в землянку к деду? — подумал он. — Надо последить…»

Чем дольше и упорнее скрывалась Екатерина, тем сильнее разгоралось в сердце Оськи желание найти ее и заставить выйти за него замуж. Если понадобится — силой принудить стать его женой. Отец и полицай Гриханов не против их брака. И только она выкобенивается, нос воротит. Не любит? Ерунда! Станет женой — слюбится, выбросит из головы и сердца Виктора, этого вчерашнего комсомольца, для которого давно пора ставить посреди Нагорного перекладину с намыленной веревкой.

И с этого дня Оська установил слежку за землянкой Захара Тишкова. Затаив дыхание, он лежал в кустах смородины брошенного сада. Теперь, кроме любви к Екатерине, в нем проснулась дикая страсть охотника, выслеживающего жертву с тем, чтобы внезапно напасть на нее, схватить или уничтожить. Из кустов хорошо была видна землянка. Вот из нее вышла Акулина, выплеснула в сторону помои из ведерка и, оглядевшись вокруг, возвратилась в свою нору; вот появился Захар, что-то сделал во дворе и опять скрылся в землянке… Так продолжалось довольно долго, Оська перележал бока, по рукам и ногам бегали мурашки, и он уже хотел встать и пойти домой, но в этот момент опять скрипнула дверь землянки, и из нее сначала показалась голова, которая начала оглядываться кругом. Оська замер, приподнявшись на руках. Нет, это не Екатерина, голова мужская. Человек вышел наружу, поднял вверх руки, потянулся, видать, от долгого сна. И чем дольше наблюдал Оська за незнакомцем, тем больше поднималось у него настроение. Где же он видел этого человека? Незнакомец уже вернулся в землянку, а Оська все вспоминал. «Как где? — чуть было не вскрикнул он. — В Нагорном и… на аэродроме!» Несомненно, это был летчик, тот самый, которого так упорно разыскивают немцы. Это он уничтожил важного фашистского генерала — самолет был сбит, летчик его скрылся… Более того, немцы теперь убеждены, что это именно он поджег скирды пшеницы. Вот где он скрывается! И давно здесь отлеживается!

Выползая из кустов, Оська вдруг натолкнулся на недавно обмолоченный сноп. Так и есть: поджигатель скирд — скрывавшийся летчик, а Захар — его помощник, чего Оська никак не мог взять себе в толк. Ведь Захар бывший зек, его судила советская власть и отправила валить лес в холодную Сибирь. Он должен был бы с радостью встречать своих освободителей — немцев и мстить, мстить коммунистам, пойти в полицаи, как предлагал ему отец, а он, наоборот — идти в полицию категорически отказался и скрывает в своей берлоге летчика, которого столько времени безуспешно разыскивают каратели и за которого обещают большое денежное вознаграждение.

С большим трудом сдерживал себя Оська, а его так и подмывало побежать в управу, отыскать отца и сообщить ему новость. Но отец в степи, подгоняет людей, чтобы они дружнее молотили снопы: немцы обещали приехать на днях за зерном нового урожая, их армии нужен был хлеб, много хлеба! И если Свирид не подготовится к их приезду, его сурово накажут, не посмотрят на то, что он горячий сторонник нового порядка и является в Нагорном старостой. Арест летчика, подумал Оська, станет козырной картой для отца, немцы в любом случае не только не накажут его, а наоборот, благодарить станут. Полицаи тоже там, в степи, смотрят за порядком, охраняют скирды. В селе оставался дежурным по управе лишь Антоха Званцов. К нему и направил свои шаги удачливый сыщик. О Екатерине в этот момент Оська не думал. Поймать такую птицу, как беглый летчик, было для него важнее. А до строптивой Екатерины очередь еще дойдет.

В управе Антона не оказалось, чем он злостно нарушал дисциплину.

— Ищи его у Татьяны Крайниковой, — посоветовали Оське. — Она приболела и на работу не вышла, полицаи оставили ее дома…

Татьяна действительно болела, беременность все сильнее сказывалась на ее здоровье. Все еще не зная о ее положении, Антон продолжал ухаживать за ней, настаивать, чтобы она дала согласие на брак с ним после того, как он разведется с Зинаидой.

— Да не люблю я тебя, Антон, — откровенно признавалась Татьяна, лежа в постели с перевязанной платком шеей, хотя болело у нее не горло, а совсем другое, связанное с беременностью. — Кто добровольно выходит замуж за нелюбимого?

— Не верю! — не соглашался Антон. — Как это можно вдруг? То мечтала стать моей супругой, то — не любишь! Не ври! Ради тебя я с Зинаидой развожусь… Или не хочешь, что я полицейский? Так запомни: немцы у нас на века!

— Ну, это еще бабка надвое сказала, — зло сверкнула глазами Татьяна. — Рано хоронишь Россию, Антоха… Татаро-монголы сколько лет терзали Русь? Почти триста лет, а где они теперь?

— Зачем мне триста, мне хватит и тридцати лет жить так, как я хочу…

— И трех месяцев не пройдет, как ты будешь драпать вместе со своими хозяевами…

— Ты опять за свое, Татьяна! — повысил голос Антон, встал с табурета, на котором сидел у кровати, и резко двинул его ногой от себя, отчего тот с грохотом перевернулся вверх ножками. — За такие твои слова… Серьезно говорю, отдам я тебя мадьярам на ночь, они с удовольствием сорвут твой цветок!..

— Опоздал! — несколько нервно рассмеялась Татьяна. — Цветок уже сорван!..

— Как?!

— Как обычно… Не дай Бог, если люди узнают, что ты меня тяжелую мадьярам подсунул, они тебя на куски разорвут…

— Постой, постой, — полицай от неожиданности и злости стал захлебываться воздухом. — Как… как тяжелую?… Ты забеременела, что ли? Как?!

— Как, как, а вот так… Женщины это умеют! — снова усмехнулась Татьяна. — Спроси у любой…

— Кто же он, этот… производитель? Я с него с живого шкуру сдеру!..

— Руки коротки, Антон! Не достанешь!..

— Так кто же он такой… далекий?

— Званцов, — нехотя ответила Татьяна, решив, что шила в мешке не утаишь: очень скоро каждый в селе будет видеть ее состояние, да и зачем скрываться?…

— Витька, что ли?! — еще больше удивился Антон, только что перед этим видевший Виктора, который спешил с тока домой найти второй цеп, ибо первый, специально напрягаясь, расколотил в щепки — все свидетели, что он трудился исправно, а цеп старый, не выдержал, словом, никто не заподозрит его в саботаже.

— Не угадал!.. Александр… Сашенька мой!..

— Ах, тот, с медалью?… На железку клюнула?…

— На героя, Антон Перфильевич!.. На любовь!..

— Я плюну на эту любовь твою и разотру! — закричал полицай. — Да знаешь, что я с тобой, сукой, сделаю? — рука полицая потянулась к горлу девушки, в ярости он готов был задушить ее, но в этот момент постучали в дверь. — Черт! — Антон резко одернул руку и задом почти отпрыгнул от кровати.

Вошел возбужденный Оська.

— Вот ты где, Антоха! — бросил он, недовольно глядя на полицая. — Обязан в управе дежурить, а он… по девкам!.. Отцу доложу!..

— Я на минутку, вот Татьяна приболела, проведать пришел, — стал оправдываться полицай.

— Я летчика засек! — с гордостью и злорадством сообщил Оська. — Того самого… Вот где он у нас, — показал он сжатый кулак.

— Привалов Алексей, которого немцы ищут?! — открыто обрадовался Антон.

— Его!

— Где засек?

— В землянке Захара чалого… Спешить надо, а то ускользнет… Отцу бы сообщить…

— Некогда, Оська! Нельзя допустить, чтобы этот… — полицай глянул на Татьяну, которая, широко раскрыв глаза, с ужасом смотрела на обоих. — Этого… летуна… — сказать при девушке «врага» или «преступника» он не посмел.

— И еще… — Оська сделал паузу, готовясь такое невероятное сказать, после чего стены хаты задрожат. — И еще… возле землянки в кустах я обнаружил только что обмолоченный сноп пшеницы… По запаху соломы определил!.. Поджигатели скирдов — летчик и Захар, это они сожгли хлеб!..

— Захара пока не тронем, схватим Привалова… Захар от нас не убежит!..

— Негодяй! — плюнула Татьяна в сторону полицая. — И ты, Оська, подлец!.. А еще в одном классе учились…

— Чего она взбеленилась? — обернулся Оська к полицаю. — О свадьбе, что ли, не договорились? — ехидно усмехнулся он.

— Эта мразь, — кивнула Татьяна на Антона, — отказался брать меня в жены… Оробел женишок!

— Почему? Зинаиду пожалел?

— Потому что я тяжелая…

— Ну и ну! — поднял брови Оська. — Когда же ты успела? В школе такая тихоня была, все с книжками да с книжками… Мымра и только!.. Ах, да! — шлепнул он себя по лбу ладонью. — Говорили, когда приезжал Сашка, медалью тут хвастался, что ты с ним в шуры-муры играла… Стало быть, правду говорили?

— Сущую, — гордо подтвердила Татьяна и погладила свой живот. — Во мне кровь героя, а не предателя… Ишь как искорявились во злобе ваши морды!.. Да оставьте вы меня в покое, враги такие, и летчика не троньте, пусть уходит, неужели у вас ничего человеческого не осталось?

— Я вот вернусь и покажу тебе, что еще осталось во мне, — погрозил девушке полицай, беря в руки карабин и щелкая затвором. — Пошли! — кивнул он Оське.

У двери в сенях Оська вдруг остановился, холодным взглядом обдал Татьяну.

— Что тут слышала, смотри, никому ни звука, — погрозил он пальцем и повторил: — Ни звука! Иначе с карателями будешь иметь дело, поняла? — И ушел, так громко хлопнув дверью, что зазвенели в раме окошка неплотно прижатые стекла.

Татьяна встала с постели и в бессилии стала метаться по хате из угла в угол. Пыталась придумать разные варианты спасения летчика от ареста, но ничего не приходило в голову, да и поздно было. Понятно, если бы немцы схватили Алексея Привалова, а то свои изверги, что еще ужаснее и обиднее.

— Как их только земля носит! — горькие слезы обильно катились по ее побледневшим щекам. — Ублюдки!

О своей участи она уже не думала. И даже угроза полицая разделаться с ней не пугала Татьяну. По сравнению с тем, что могло теперь случиться с летчиком и Захаром Тишковым, все остальное, даже ее жизнь, казалось мелким, второстепенным.