Нью-Йорк, осень 1992

Уолт хорошо знал, что его странствия по свету с целью отыскать какое-то чудотворное лекарство тревожили бухгалтеров его фирмы и забавляли работников, считавших подобные поездки такими же бесполезными, как поиски Святого Грааля.

Но Уолт все равно считал, что они ошибаются. Он любил повторять, что если бы образованные люди прислушивались к рассказам знахарей, то пенициллин и многие другие средства были бы открыты на сотни лет раньше. Одно только уничтожение бразильского тропического леса стоило человечеству Бог знает скольких лекарств. Уолт знал, что время сейчас бежит слишком быстро, и если такие люди, как он, не станут вкладывать значительные деньги в исследования и эксперименты, то многие вещи будут безвозвратно утеряны.

Работники его компаний, если бы они меньше боялись своего шефа, наверняка согласились бы с таким замечанием, но при этом упрекнули бы его за то, что он тратит почти все свое время на поиски средств от облысения и импотенции. А он бы ответил на это, что компании, выпускающей такую продукцию, с головой хватало бы денег на исследования лекарств от всех прочих болезней.

Поездки Уолта так часто заканчивались ничем (кстати, тот же результат принес и последний вояж в Бомбей и Каир), что он сам задумывался над тем, стоит ли в следующий раз лететь через полмира только для того, чтобы встретить очередного шарлатана, пытающегося надуть его. Но он всегда знал, что стоит ему услышать об очередном чудо-средстве, как он тут же отправится в путь. Эти поиски стали для него чем-то вроде наркотика. Кроме того, таким образом он воздавал память дедушке.

Больше всего на свете Уолт жалел о том, что его дед прожил недостаточно, чтобы стать свидетелем нынешнего процветания его компании «Дабл-Ю-Си-Эф»: он не успел увидеть огромных полей с лекарственными растениями, многочисленных фабрик и лабораторий, оснащенных по последнему слову техники, всеамериканской аптечной сети… Сейчас на него работали тысячи человек, но в самом начале своего пути он был так занят, что ему хватало времени лишь на одно письмо деду в месяц, да и то это было скорее не письмо, а отчет. Теперь, когда дед был мертв, Уолт сожалел, что не посылал настоящих писем и редко навещал его. Он так и не побывал на могиле Дензила. «Как-нибудь надо будет вырвать время», — подумал он, вставляя ключи в дверь своей двухуровневой квартиры на Парк-Авеню.

Он повесил пальто в стенной шкаф, обклеенный фотообоями, с изображением вида на Версаль. Затем достал из кармана черный кожаный блокнотик и, как всегда, записал время своего прихода. Уолта часто спрашивали, почему он фиксирует время всех мало-мальски значащих событий его дня, но он никогда не удосуживался объяснять это, отговариваясь тем, что любит иметь точное представление о распорядке своего дня. Его не останавливало даже то, что пришлось разработать специальный шифр, чтобы помешать Черити совать нос в его дела.

— Уолт, это ты? — крикнула его жена из зала, который ей нравилось называть салоном. Когда-то на его месте были три большие комнаты, но после перепланировки они превратились в одну, просто огромную. Окна здесь выходили на Центральный парк, но они были постоянно закрыты портьерами, такими вычурными, что Уолта всегда удивляло, зачем надо было дополнительно платить сотни тысяч долларов за вид из окон и при этом никогда его не видеть. Черити сидела за своим французским секретером восемнадцатого века и что-то писала. В камине, обошедшемся просто в невероятную сумму, горел огонь. Но Уолт всегда считал, что коль уж подобные вещи делают Черити довольной, то они стоят любых денег.

— Повезло на этот раз? — спросила она, не отрывая взгляда от списка, который составляла.

— Пока неясно. Надо будет провести более тщательный анализ средства от облысения — это вытяжка из мангового дерева. Но с лекарством от импотенции все как обычно — какой-то несчастный носорог погиб зря. Когда эти людишки наконец поймут, что им меня не провести?

Уолт сел на элегантный золоченый стул, стоявший у камина и предназначенный скорее для украшения, чем для удобства. Он решил, что поговорит с женой минут пять, а затем пройдет в свой кабинет и упадет на потрепанный, но такой уютный диван, который он так любил, а Черити ненавидела.

— Что это за список? — спросил он, скорее из вежливости, чем из интереса.

— Это список людей, которых я приглашу на благотворительный обед — сбор средств для ВИЧ-инфицированных и умственно отсталых детей.

— Что ж, похвально.

— Кажется, я слышу в твоем голосе иронию?

— Ну, что ты! Надо же что-то делать для бедняжек.

— Тем более, если учесть, в какой области ты работаешь…

— Именно.

— Ты не хотел бы рассказать моим дамам о том, какие исследования ты сейчас проводишь?

— Нет. Если желаешь, я поручу это Винтер Салливан.

— А, этой… — презрительно усмехнулась Черити. — Не думаю, что выступление такой дамочки будет воспринято всерьез.

— Ты хочешь сказать, такой молодой и красивой? — улыбнулся Уолт, представив себе, как отреагируют на появление Винтер подруги его жены — худые, как скелеты, и с одеревеневшими от многочисленных подтяжек лицами.

— Ничего я не хочу сказать. Просто дамам не понравится, если перед ними выступит какая-то секретарша.

— Винтер — наш лучший специалист по связям с общественностью. Она и впрямь очень хороша — знает, о чем говорит, и отлично формулирует свои мысли. Если я попрошу кого-то из химиков, они дадут ей все нужные данные: профессионалы не всегда способны подать информацию наилучшим образом.

— У нее такое глупое имя[5]!

— А мне оно нравится. Как она сказала, все дело в том, что она родилась в январе, а ее мать как раз читала роман Ду Маре «Ребекка». — Он улыбнулся, но выражение лица Черити стало еще более кислым. На самом деле она. и не догадывалась, что имела полное право дуться — ведь Винтер действительно очень нравилась Уолту. Он даже иногда думал, что его чувства к ней сродни влюбленности школьника. Уолт про себя улыбнулся этой мысли и тут же вздохнул — он сомневался, что их отношения когда-нибудь сдвинутся с мертвой точки.

— В январе нас пригласили на бал в Париже, — вспомнил Уолт.

— Но мы не можем поехать! — Его жена энергичным жестом отбросила свою золотую ручку. — Мы пообещали Колриджам, что поедем с ними на курорт в Аспен.

— Бал устраивает Гатри Эвримен, — спокойно продолжил он.

— Гатри?! Ты виделся с ним? — Черити повернулась и посмотрела ему прямо в глаза, ее лицо выражало возбужденный интерес. — Но он так не любит высшее общество!

— Ему исполняется пятьдесят.

— Я позвоню Джилли Колридж и все объясню. Она наверняка поймет — ведь это же Гатри! Там соберется весь мир! — Придя в сильное волнение, Черити хлопнула в ладоши, звякнув при этом многочисленными кольцами. Уолт улыбнулся ей и в который раз подумал, как сильно женщину могут изменить к лучшему дорогая одежда, опытные парикмахеры, драгоценности и хороший пластический хирург.

— Что же мы купим ему в подарок?

— Что-нибудь простенькое, ведь у него и так есть все. — Уолт встал. — Мне надо сделать кое-что. Увидимся. — Он пересек элегантное помещение, украшенное имитациями римских колонн и множеством золоченой мебели, и с чувством облегчения прошел в свою уютную комнату, где преобладали кожа и красное дерево.

Там он налил себе выпить — совсем немного, он никогда не опускался до больших доз спиртного потому, что много раз видел, до чего оно доводит людей. Поставив компакт-диск с Эллой Фицджеральд, он упал на свой старый диван, минут пять расслаблялся, а потом занялся бумагами, которые всегда накапливались на столе за время его отсутствия.

Уолт подумал, что хорошо уже то, что возможность побывать у Гатри обрадовала Черити — ведь это было большой редкостью. «Впрочем, — сказал он себе, — я ничуть не лучше ее: меня также волнует мысль, что я знаком с таким человеком». В этом они с женой были похожи: оба обожали компанию знаменитых людей.

Уолт Филдинг всегда признавал эту свою странную слабость. Ему даже казалось, что он знает ее причину: это был еще один способ продемонстрировать всем, какого успеха он, мальчик из лесной глуши, добился в жизни. Но существовало и еще одно, более важное соображение, хотя в этом он никогда и никому не признавался: водясь с известными людьми, он пытался произвести впечатление на мать. При таких знакомствах его имя и фотографии часто появлялись в глянцевых журналах и в газетных отделах светской хроники. Теперь мать наверняка знала о его положении в обществе, о том, какого успеха он добился.

Уолт положил голову на вышитую подушку — подарок жены. «Деньги — это главное», — гласила надпись, чуть ниже было вышито «Черити». Чувствуя себя смертельно уставшим, Уолт закрыл глаза и сказал себе, что посидит так минут пять.

Несмотря на свое решение никогда не вспоминать о матери, он часто думал о ней. Вот и сейчас он задумался, как у нее идут дела и как она теперь выглядит: Уолт всегда представлял ее точно такой, какой она была в тот день, когда они виделись в последний раз…

Штат Орегон, 1966

— Жениться? В твоем-то возрасте? Уолт, ты с ума сошел? Тебе же едва исполнилось двадцать, ты еще слишком молод!

— Нет, мама, — тихо ответил юноша, уставившись на блюдце с печеньем, которое мать всегда пекла к его приезду. Это стало для них каким-то ритуалом.

— Но ты даже ни разу не сказал мне, что тебе нравится Черити, не говоря уже о любви!

— Да, мама, но в жизни всякое случается.

Розамунда, которая до сих пор носила траур, абсолютно не шедший ей и делавший ее еще более бледной и измученной, грустно посмотрела на сына.

— И давно это у вас? — спросила она.

— Со смерти отца, — честно ответил Уолт.

— А, ну тогда понятно, почему я ничего не заметила, — печально проговорила его мать — она сама не раз признавалась ему, что те черные месяцы пролетели, как страшный сон. И даже теперь жизнь была для нее лишь тягостной обязанностью. Уже более двух лет она несла тяжкую ношу скорби и боли. Розамунде казалось, что все это вросло в нее, стало частью ее тела — как ребенок, но с тем отличием, что от этого бремени ей уже никогда не разрешиться. Единственным, что ее радовало в жизни, были короткие приезды Уолта.

— Жаль, что ты не приезжаешь домой почаще, — произнесла Розамунда своим усталым голосом. Судя по всему, она решила сменить тему, ведь предыдущая доставляла ей слишком сильную боль.

— Мне тоже, мама. Но я не могу рисковать своей работой в аптеке.

— Ты не обязан там работать — ты ведь знаешь, что дед и так оплатит все твои расходы.

— Нет, мама, этого не будет. Может быть, если бы я поступил в Калифорнийский университет, как мы планировали, я бы и согласился, но учеба в Вестлейке стоит так дорого, что даже деду такие расходы не под силу, — мягко, и в то же время категорически, произнес Уолт. В конце концов, это из-за матери он отказался от места на фармацевтическом факультете Калифорнийского университета — лучшем в стране — и перевелся в Вестлейк, дорогой частный университет, который к тому же оказался далеко не самым лучшим. К его плюсам относилось то, что в отличие от многих других вузов он предлагал курс фармации и находился в сотне миль от его дома. При сыне Розамунда всегда старалась сдерживаться, но он не раз слышал, как она плачет по ночам, и когда Уолт упомянул о возможности перейти в Вестлейк, она заплакала от радости и обняла сына, таким образом предопределив его академическую судьбу.

Уолт отнюдь не возлагал на нее всю ответственность — в конце концов, решение принимал он сам, кроме того, если бы не смерть отца, ему не пришлось бы менять университет. Но какой смысл размышлять о том, что было бы, если бы не… А так он по крайней мере все шесть лет обучения будет, можно сказать, рядом с матерью.

Дед сразу же согласился — да иначе и быть не могло, ведь он очень любил свою дочь и понимал, как тяжела ноша, которую приходится нести Уолту. Но юноша, понимая, что вся вина за случившиеся лежит на нем, настоял на том, что будет работать и частично оплачивать свое обучение.

Он получил работу в единственной аптеке городка Вестлейк, она была расположена в миле от университета. Уолт работал там пять вечеров в неделю, а в субботу — весь день, поэтому учиться ему было непросто. Почта каждую ночь он, отработав несколько часов в аптеке, еще и грыз гранит науки так, что ему редко когда удавалось поспать более четырех часов. По воскресеньям, несмотря на осуждающие взгляды хозяйки, ярой пресвитерианки, он все утро спал, а день и вечер использовал для того, чтобы нагнать учебную программу. Его отметки были довольно высокими, однако он постоянно чувствовал усталость.

Он знал, что мать представляет его себе в аккуратном белом халате, помогающим аптекарю отпускать таблетки и снадобья. Но это было не так. Несмотря на постоянные намеки и откровенную демонстрацию интереса, до сих пор Уолту разрешали лишь подавать покупателям молочные коктейли, содовую и мороженое — аптека была совмещена с кафе.

Почта все его однокурсники жили довольно богато — у них были автомобили и деньги, которыми их снабжали чадолюбивые родители. Уолт почти не общался с ними: он просто не мог позволить себе принимать участие в их развлечениях. Часто, глядя, как его однокашники познают радости праздной жизни, он ощущал себя чужаком. Он видел, как они пьют, курят траву, употребляют ЛСД — словом, берут от жизни все, и находил их отношение к учебе крайне легкомысленным. Работа и высокие оценки были для него слишком важны, чтобы рисковать ими ради таких развлечений, поэтому Уолт всегда отклонял предложения однокурсников позабавиться вместе с ними. Вскоре его сочли занудой и оставили в покое. Он даже был вынужден отказаться от своей мечты завоевать место в сборной университета по американскому футболу.

Приблизительно раз в полтора месяца ему удавалось обменяться сменами со вторым помощником аптекаря, копившим деньги на свадьбу, и поехать домой. И каждый раз он пытался избежать встреч с Черити, но тщетно: она всегда знала, о его приезде, даже в тех случаях, когда он сам не был уверен, удастся ли ему вырваться. Иногда юноша подумывал, не влезла ли она каким-нибудь образом в его душу, — иначе откуда ей всегда известно, что он собирается делать?

Черити так и не отказалась от своего плана выйти за него замуж, и теперь угрожала, что если он и на этот раз не скажет матери об их намерении, она сообщит ей обо всем сама.

— Черити, но ведь это шантаж, — устало проговорил Уолт.

— Да, конечно, — спокойно признала девушка.

Так что ему, хочешь не хочешь, пришлось поведать матери о своих матримониальных планах.

Доев печенье, он сидел и раздумывал, как выйти из дому, не огорчив мать еще сильнее, и как пройти в город так, чтобы не повстречаться с Черити. Уолт собирался повидаться со своим другом Габби, который пришел в отпуск из армии и сейчас был в своем трейлере на другом конце городка.

— У Габби родился еще один мальчик, — сообщила мать; вытирая руки полотенцем.

Уолт довольно улыбнулся — неприятный разговор о его женитьбе наконец-то завершился.

— Я как раз размышлял, хватит ли у меня душевных сил дойти до Габби. Знаешь, мама, иногда мне кажется, что ты читаешь мои мысли.

— Очевидно, у меня это получается не всегда. Иначе я знала бы о Черити, ведь так? — Розамунда села за сосновый стол напротив него.

— Ох, мама, мама… — сказал юноша, стараясь не встретиться с ней глазами/

— Эта девушка совсем тебе не пара. С твоими мозгами ты мог бы заполучить кого угодно. Она здесь никому не нравится, она такая недоброжелательная… Ну зачем тебе это? Ее даже нельзя назвать симпатичной. — Розамунда нервно сворачивала и разворачивала снежно-белую скатерть. — К тому же говорят, что с ее семьей что-то не в порядке. Сестра миссис Хорнбим доживает свой век в сумасшедшем доме, а двое ее детей умерли вскоре после рождения, — мрачно проговорила она.

Уолт молчал.

— Сын, прислушайся к моим словам, пожалуйста. Ты ведь не хочешь взвалить себе на плечи эту ношу — как бедолага Габби? Он работает автомехаником и живет в трейлере, ему-то в жизни уж точно ничего не светит. Может, дело в ребен… — начала мать и тут же закрыла рот огрубевшей от домашних дел ладонью. — Извини, Уолт. Наверное, все дело именно в этом? Она беременна, и ты просто обязан на ней жениться? Что за глупость ты сотворил!

— Нет, мама, она не беременна. Я даже не спал с ней.

— Тогда в чем дело? — громко спросила Розамунда. Уолт не знал, почему она вдруг повысила голос — от раздражения или от боли. — Как бы мне хотелось, чтобы твой отец был жив!

— Я не могу сказать тебе этого. — Он поднял взгляд, ожидая, что увидит мать плачущей, но ее глаза были сухими.

— Уолт, ангел мой, ты сам знаешь, что можешь сказать мне все что угодно.

— Но не это, — ответил юноша, отводя глаза. Он часто представлял себе, как расскажет все матери, попросит ее простить его, сбросит с души груз вины. И она, конечно же, облегчит его боль — так же, как в детстве обмывала его синяки и лечила его тело.

— Уолт, ты ведь знаешь, что я люблю тебя больше, чем саму жизнь! Ты должен понимать, что ничто сделанное тобой не способно помешать мне любить тебя.

— Ничто? — еле заметно улыбнулся юноша.

— Ничто, — повторила его мать. — Расскажи мне все, позволь мне помочь тебе. Ты ведь не хочешь жениться на Черити?

— Нет, — ответил Уолт, почувствовав облегчение от этого признания.

— Тогда в чем дело? Ну скажи же, Уолт, я ведь твоя мама. — Розамунда мягко улыбнулась ему и похлопала по руке.

— Она увидела, как я кое-что сделал, и сказала, что если я не женюсь на ней, она донесет на меня, — ответил он, понимая, как глупо, как по-детски звучат его слова.

— О, Боже! — рассмеялась Розамунда. — Но что она могла видеть? Как ты кого-то поцеловал? Или украл яблоко? Ты нарушил закон? — Она все еще смеялась, не в силах поверить в абсурдность ситуации.

— Она видела, как я убил отца, — услышал Уолт собственные слова. Он не хотел этого говорить, но было уже поздно: мать выпрямилась на стуле и мгновенно стала очень серьезной.

— О нет, — скорее выдохнула, чем произнесла она. — Ты это не всерьез.

— Мама, это правда. Я не хотел, просто так получилось. Это был несчастный случай, но…

Он не мог рассказать ей о весле и об удивленном выражении на лице Стива — или все-таки мог?

— Что произошло? — удивительно спокойно спросила мать.

— Думаю, у него был апоплексический удар — ты сама говорила мне, что это может случиться в любой момент. И я… сам не знаю почему, но вместо того, чтобы вытянуть его из воды, я ударил его…

— Но почему? Уолт, скажи мне, почему ты это сделал?

— Потому что он избивал тебя. Я просто не мог больше этого выносить. — Он опустил взгляд.

По его щеке с силой ударила материнская рука.

— Ты не мог этого выносить?! Да при чем тут ты?

— Но я люблю тебя, и мне было больно видеть, как ты страдаешь…

— Ты меня любишь? И ты осмеливаешься заявить это после того, как забрал у меня единственного мужчину, которого я любила?

— Но как ты могла любить его?!

— Да, кто ты такой, чтобы указывать мне, кого я могу любить, а кого нет? Он бил меня только тогда, когда напивался, он не хотел этого. — Розамунда стояла, опершись ладонями о стол и яростно глядя на него.

— Он мог и убить тебя.

— Какай же ты идиот! Он ни за что не убил бы меня, ведь он меня любил! Когда он не пил, мы были так счастливы! Эти случаи становились все более редкими. Что же ты наделал? Что ты сделал с моей жизнью? — Мать откинулась на спинку стула и замерла так.

— Мама, мне очень жаль…

— Жаль! — взвизгнула она. — Какое бессмысленное слово! И это, после того, что ты натворил! И ты еще говоришь, что любишь меня? — Она рассмеялась, но этот смех был страшен. Уолт знал, что уже никогда не забудет этого жуткого звука.

Вдруг мать встала, опрокинув стул, быстро пересекла кухню, взяла его сумку и подала ему:

— Убирайся, Уолт! Убирайся из моего дома и из моей жизни! — Она сорвалась на крик. …

— Мама, это был несчастный случай.

— Но он был, Уолт, и вот тебе его последствия. А теперь уходи. Пока я жива, я не хочу больше тебя видеть. Иди к своей Черити, а я буду молить Бога, чтобы он ниспослал тебе такую же ужасную жизнь, на которую ты меня обрек. Я ненавижу, тебя, сын, и буду ненавидеть до самой смерти.