Сегодня участники протестов выглядят эгоцентричными провинциалами. Действительно, стержнем мировой политики в 1968 году была не отнюдь не деятельность нескольких десятков тысяч сравнительно благополучных студентов из Беркли, Берлина, Парижа и Турина. По-настоящему важные события происходили тогда в Праге и Пекине. Это критическое замечание, сделанное Ральфом Дарендорфом, затрагивает один существенный пункт[223]. 21 августа 1968 года советские войска вторглись в Чехословакию. Они задушили Пражскую весну и на 20 лет с лишним продлили разделение Европы. В это же время в Китае, охваченном культурной революцией, достигла высшей точки развязанная государством кампания массового убийства граждан.

Лишь кучка новых левых собралась 21 августа 1968 года перед чехословацкой военной миссией в Западном Берлине. На следующий день представители всех влиятельных левых групп (Республиканского клуба, ССНС, Социал-демократического университетского союза, союза «Соколы»[224], Объединенного студенческого комитета Технического университета, Объединенного студенческого комитета Свободного университета Берлина, Объединенного студенческого комитета Евангелической духовной школы) составили удивительную листовку. Она гласила, что «военное решение было бы оправданно» только в случае угрозы правого переворота. Однако до этого, несмотря на «проявления буржуазности» в реформируемой ЧССР, дело не дошло. Листовка заканчивалась обычным для тех лет призывом, не имевшим никакого отношения к происходящему: «Да здравствует мировая социалистическая революция!»[225]

Следом правление ССНС выбросило на рынок состряпанную второпях брошюру, не свободную от орфографических и грамматических ошибок. На титульном листе красовалось напыщенное обозначение источника: «Выступление по телевидению команданте Фиделя Кастро Рус, премьер-министра революционного правительства и первого секретаря Центрального комитета Коммунистической партии Кубы, проанализировавшего в пятницу 23 августа 1968 в “год героя-партизана” события в Чехословакии». Кубинский лидер нашел осторожные слова для критики советского «ревизионизма», но все-таки оправдал вторжение ссылкой на «горькую необходимость». Автор предисловия к брошюре Бернд Рабель нападал на Оту Шика, чешского экономиста еврейского происхождения, бывшего узника концлагеря Маутхаузен, чья новаторская модель якобы сводила на нет успехи, достигнутые «коллективным воспитанием», а также на советского экономиста-реформатора Евсея Либермана. Последняя фраза трескучего предисловия гласила: «Главным врагом европейского социализма являются также американский империализм и его марионетки во всем мире»[226]. Публикуя подобные тексты, многие новые левые спешили вытеснить из памяти жестокое подавление Пражской весны. Журнал Kursbuch, духовная цитадель Энценсбергера, не стал посвящать этому сюжету свой очередной номер.

Спустя несколько недель после вторжения во Франкфурте собралась конференция ССНС. Злободневную, важнейшую для социалистов тему Чехословакии делегаты исчерпали «в нескольких придаточных предложениях». Только Даниэль Кон-Бендит, которого после парижского мая 1968 года выслали в Германию, «на правах приглашенного оратора подверг критике политическую беззубость конференции – прежде всего потому, что ее участники не касались вопроса о советской интервенции». Так записано в протоколе ФСЗК166. В официальном отчете ССНС о выступлении Кон-Бендита не сказано ни слова. Зато делегаты усердно занимались «вопросом организации» и «женским вопросом», точнее сказать – собой и только собой.

С началом китайской культурной революции новые левые заразились маоистской лихорадкой. Мао положил начало этому движению в конце 1966 года. Оно опиралось на хунвейбинов и очень быстро охватило три миллиона молодых людей в возрасте от 14 до 25 лет. Грубый произвол, творимый полчищами хунвейбинов в Китае, бунтари ФРГ и Западного Берлина восприняли как «перманентную революцию», «непрерывный процесс обучения масс и партии, направленный на создание нового человека», как достойную восхищения «попытку породить нестабильность и противоречия в самой основе общества» и в результате за короткое время «смести больше закоснелых институтов, чем можно было мечтать». С людьми, видевшими в культурной революции преимущественно «террор», по мнению левых, «не стоило и говорить»[227]. Студенты и студентки весело скандировали маоистские речевки: «Враг с каждым днем гниет все больше, а нам день ото дня только лучше!», «Революция – не вышивание салфеток!» или «Источник любой власти – ствол винтовки!»; очень популярной была и такая: «Ничто реакционное само не рухнет: его нужно опрокинуть».

Иоахим Фест, говоря о немецком молодежном движении 1967 года, заметил в связи с этим феноменом: «Их ведет не Йорг фон Фрундсберг, а Мао. Впрочем, совпадение полное»[228]. В то время Фест не мог подозревать, что Гюнтер Грасс служил в подразделении войск СС «Фрундсберг» и что позже он будет объяснять название этой боевой единицы следующим образом: «Я знал, что во времена крестьянских войн он был предводителем Швабского союза и носил прозвище “отца ландскнехтов”. Он символизировал свободу, освобождение». Славившемуся бойцовским характером Фрундсбергу, о котором Грасс, как и историческая наука, имел лишь самое общее представление, приписывается изречение: «Много врагов – много чести». Ну а мы, поколение-68, упивались фантасмагорическим образом Мао, отца вездесущих хунвейбинов, который, как нам представлялось, ратовал за свободу, провозглашая: «Если враг с нами борется, это хорошо, а не плохо».

12 января 1967 года киностудия Свободного университета показала в набитой битком аудитории Макса Каде китайский фильм «Великая пролетарская культурная революция». После показа состоялась дискуссия Рихарда Левенталя и студента-психолога Райнера Лангханса, члена ССНС. Лангханс недооценивал значение культа личности, видя в нем лишь неизбежное переходное явление; Левенталь же нашел для культурной революции определенное место в истории коммунизма. Он сопоставил ее с наиболее кровавой фазой сталинского террора в СССР. В условиях конфликта между «ветеранами революции» и «технократической бюрократией» Сталин в 1937-м и последующих годах «выкорчевал» тех, кто выступал на стороне «рационально мыслящих специалистов». Нечто структурно схожее, пусть не совсем прояснившееся в деталях, теперь можно наблюдать и в Китае, рассуждал Левенталь. По его мнению, старые революционеры из окружения Мао Цзэдуна создали в своекорыстных целях как бы «искусственных ветеранов», возложив их роль на юных хунвейбинов[229].

20 февраля 1967 года Объединенный студенческий комитет Свободного университета разослал приглашения на доклад о китайской культурной революции. Они были украшены одним из тех цветистых самохвальных лозунгов, которыми хунвейбины пекинского университета Цинхуа покрывали свои дацзыбао: «Революционеры подобны Царю Обезьян, их золотой жезл исполнен мощи, их сверхъестественные силы простираются далеко, их магия всевластна, – ибо они владеют непобедимым учением Мао Цзэдуна. Мы куем наши золотые жезлы, используем наши сверхъестественные силы и пускаем в ход наши магические способности, чтобы перевернуть старый мир вверх тормашками, разнести его на куски, обратить его в прах, устроить хаос и затеять великую смуту: чем сильней она будет, тем лучше!»[230]

Хунвейбины имели в виду мифологическую фигуру Царя Обезьян Сунь Укуна, обладателя золотого жезла – атрибута власти. Царь Обезьян хитер, умеет прятаться, перелетать из одного места в другое, переворачивать все вверх дном – и при этом неизменно одерживает победу над своим противником, военачальником свиней Чжу Бацзе. В середине 1968 года Петер Шнайдер, ссылаясь на Мао Цзэдуна, утверждал в журнале Kursbuch: «Осуществление программы реализации либидо в условиях позднего капитализма и империализма и есть мировая революция». В подобных текстах и речах Мао представал мессией, который, как казалось авторам, проповедовал желательное слияние насилия и сексуального наслаждения и указывал путь к окончательному и длительному торжеству этого наслаждения[231].

Как этот рай выглядел на деле? С 1966 по 1976 год, когда Мао умер, в КНР погибли по меньшей мере три миллиона человек, ставших жертвами проводимых государством «чисток». Кроме того, в ходе культурной революции около ста миллионов китайских граждан потеряли работу, претерпели унижения и пытки, были отправлены в лагеря, где занимались тяжелым принудительным трудом. Дэн Пуфан, старший сын Дэн Сяопина, подвергся издевательствам со стороны хунвейбинов и, пытаясь спастись, выпрыгнул из окна[232]. С тех пор он полностью парализован. В 1988 году Дэн Пуфан основал Всекитайскую ассоциацию инвалидов[233]. Ученицы одной из пекинских женских школ забили насмерть свою директрису; «реакционных» художников хунвейбины доводили до самоубийства; 86-летний крестьянин вспорол грудь мальчику, сыну бывшего землевладельца, чьи земли давным-давно были экспроприированы. «Да, я убил его, – позже сказал журналисту престарелый убийца, – ведь он был врагом… Ха-ха! Я делаю революцию, и сердце у меня красное!

Разве не сказал председатель Мао: или мы убиваем их, или они убивают нас? Мы с вами живы, идет классовая борьба!»[234]

Я не могу не напомнить еще раз о кровавой стороне китайской культурной революции, так как западногерманские фанаты «великого вождя» пропускали крики, доносившиеся с бойни, мимо ушей. Сегодня многие бывшие поклонники Мао хранят сконфуженное молчание. Они пытаются создать впечатление, что всеобщий маоистский энтузиазм возник позже, в 1970-е годы, с появлением ультрадоктринерских коммунистических групп профессиональных революционеров, и что экс-маоистом может быть назван лишь тот, кто принадлежал к одной из так называемых К-групп. Об этом не может быть и речи. Не будем забывать: в 1968—69 гг. портрет Мао Цзэдуна украшал каморки многих студентов и школьников, симпатизировавших новым левым Западной Германии. Тысячи молодых людей, включая и меня самого, прикалывали к лацкану пиджака маленькие значки с фотографией или золотым профилем Мао на красном фоне.

Безусловно, в культе Мао наличествовал момент провокации, порой – веселого легкомыслия. Можно усмотреть в нем современный отголосок романтической увлеченности Китаем, свойственной прошлым столетиям, поздний след той мощной притягательности, какой бесконечно далекий Восток – мало изученный, создавший необычайно интересную, но трудную для понимания культуру, – издавна обладал для Запада. Однако восторженное отношение левых к культурной революции объясняется в первую очередь ее откровенно варварским характером. Это предельно ясно выразил Левенталь: «В основе восхищения “новых левых” личностями Кастро и Мао лежит романтическая аберрация, из-за которой в этих деятельных и жестоких правителях видят “благородных дикарей” нашего времени»[235]. Поскольку культурная революция вершилась где-то далеко, за Великой Китайской стеной, западным поклонникам ее предводителя было нетрудно смотреть сквозь пальцы на творившееся насилие и наслаждаться выдающимися деяниями главной фигуры этого революционного театра теней. Иначе никак нельзя понять подобострастно комментируемые стихи Мао – по совместительству еще и великого поэта, – которые в начале 1969 года напечатал Kursbuch: «Четыре моря вышли из берегов, тучи и воды охвачены гневом, / Пять частей света содрогаются, ветер и гром бушуют. / Вы должны вымести прочь всех зловредных насекомых: / Иных врагов у вас нет». Комментатор Иоахим Шикель считает «редкой удачей» тот факт, что Мао Цзэдун, «главнокомандующий в этой битве», сражается на «двух фронтах»: «политическом, который обстреливается литераторами, и литературном, который обстреливается политиками». Участь «зловредных насекомых» Шикеля не интересовала, зато он вовсю превозносил Движение Четырех Чисток (также называемое Движение за социалистическое воспитание)», которое в 1964 году подготавливало переход к культурной революции[236].