Все это весьма своеобразно соотносилось с жизненным опытом студентов. Скажем, те из них, чье детство прошло в пятидесятые годы в швабском Леонберге, знали, что судетские беженцы ютятся в «Малой Варшаве» и «Малой Москве». То, что это названия бывших лагерей для поляков и русских, стало им известно гораздо позже. Следом за Шламковыми, Биношеками и другими изгнанниками, которые перебрались в щитовые новостройки и в новые населенные пункты, в лагеря вселились итальянские гастарбайтеры или, как тогда говорили, «фремдарбайтеры». Со временем зеленые деревянные бараки отслужили свое. В годы войны в городке размещались 7000 заключенных, занятых принудительным трудом, а в 1950-х годах более половины населения составляли беженцы. Для них построили католическую церковь – разумеется, без колокольни.

Вечером жители городка любили встречаться в районе Блосенберг. Так и сговаривались обычно: «Двигаем в кацетле». Там был поставлен желтоватый оштукатуренный крест из бетона, и люди постарше еще помнили, как в начале 1950-х неподалеку от этого креста были эксгумированы около четырехсот трупов, причем один из них почти не разложился. Слово «кацетле», которое мы, дети, не могли расшифровать и которое употреблялось просто как обозначение территории, на деле обозначало вспомогательный лагерь Энгельбергтуннель, входивший в состав концентрационного лагеря Нацвейлер-Штрутгоф.

Еще в одном швабском городке школьники, бегавшие в лесу кросс, финишировали у «польской липы»; она называлась так потому, что в 1942 году на ней в присутствии горожан повесили двоих поляков, вступивших в запрещенную любовную связь с «арийками». Жители Леонберга ничего не могли рассказать о злодеяниях военного времени, разве только о преступлениях против немцев. В Дрездене во время английских бомбардировок «более 300 000 человек сгорели заживо»: вот это число, завышенное в десять раз, знали все. У кого-то две тети потеряли на войне мужей, у кого-то итальянские партизаны расстреляли дядю («в нарушение международного права»), другой дядя погиб под Хайлигенбайлем[167]. У кого-то беда случилась в соседнем доме: отец семейства лишился ноги или руки. Что и говорить: война всегда ужасна.

Среди детей насилие и садизм были в порядке вещей. Сегодня газеты не замедлили бы разразиться возмущенными вопросами: «Почему общество так долго закрывало глаза на происходящее?» Тогда эти вопросы мало кого интересовали, – ничего удивительного, если вспомнить, что совсем недавно 18 миллионов мужчин, рожденных именно этим обществом, прошли по всей Европе, стреляя, грабя и убивая. Словом «юденфюрцле»[168] называли маленькие новогодние хлопушки, а также сухие побеги клематиса, пригодные для курения. В классе было 56 детей, и если они поднимали шум, то это сравнивали «с еврейской школой»; о захламленной комнате говорили: «как у готтентотов». Культовые лазурные велосипеды для мальчиков изготовляла фирма Vaterland[169]. Если дети докучали родителям просьбами, которых те не хотели или не могли исполнить, ответ был следующим: «Не получишь, клянчи хоть до посинения (букв. «до газа», bis zur Vergasung)!» Эта поговорка, тогда широко распространенная, вошла в обиход уже в 1920-е годы. Считается, что она отсылает к опыту применения ядовитых газов в Первую мировую войну или просто к изменению агрегатного состояния вещества при повышении температуры. Но после того как дети узнали о газовых камерах, использовавшихся немцами в 1940—45 гг., она не могла не внушать им ужас.

Помню, еще в 1956 году ремонт школьного туалета был предметом гордости школьного директора Штаймле, который демонстрировал обновленное помещение каждому классу после возвращения с каникул; вскоре, однако, повсюду выросли гимназии и спортзалы, а грунтовые дороги были заасфальтированы. По местным меркам Штаймле был важной фигурой; его сын заведовал окружным судом, а младший брат Ойген, как я узнал позже, был начальником айнзацгруппы, действовавшей на территории Советского Союза. Фермеры по-прежнему вспахивали поля на лошадях. Навозные кучи поначалу можно было видеть даже в районном центре. Затем они исчезли, близлежащие пашни были застроены домами. Директор одной из леонбергских школ, страдавший сильным кашлем, время от времени сплевывал зеленую мокроту в раковину и приказывал одной из девочек, сидевших за передними партами: «Смой!»

Я всегда посещал уроки религии и любил этот предмет. Когда настал срок моей конфирмации, все шесть членов семьи отправились за 150 километров на север к пастору, который был дружен с моей тетей. Там нас, детей, крестили, а родителей соединили церковным браком. Я не скоро понял, какая ошибка была тем самым исправлена. Дело, без сомненья, было в том, что мои родители к моменту их свадьбы в 1942 году перестали быть членами церкви.

Описанную ситуацию можно считать типичной для большей части ФРГ. Бернвард Веспер в романе «Путешествие» рисует еще более драматичные события. Его крестили в схожих обстоятельствах.

Западный Берлин заметно отличался от других земель ФРГ более раскованными общественными отношениями, долго оставаясь в глазах мятежных студентов оазисом либерализма и реформаторского духа. В этом крылась еще одна причина его привлекательности для молодежи. Если посмотреть на ситуацию с другой стороны, можно сказать, что в 1960—70-х гг. ФРГ экспортировала молодых людей, возмущенных застоем, в сравнительно свободный Берлин, где можно было жить без назойливого контроля со стороны собственных соседей. Там-то спасавшиеся от репрессий беглецы и пускались во все тяжкие. В сложившейся ситуации политики вроде Фильбингера или Штрауса постоянно осмеивали некомпетентных, с их точки зрения, берлинских руководителей, которые были обескуражены привозной чумой и грызлись друг с другом из-за неспособности решить, нужно ли продолжать хорошо себя зарекомендовавшую политику поощрения реформ или в определенной мере предпочесть реакционную жесткость, более характерную для юга Германии.

Если вдуматься, консервативным западным землям давно следует выплатить репарации Западному Берлину, считая, скажем, по 20 000 евро на каждого западногерманского беженца, спасавшегося от репрессий, плюс 5 % годовых. За период с 1 января 1970 года по 31 декабря 2007-го вместе с простыми и сложными процентами на человека пришлось бы 95 979,63 евро. Будем исходить из крайне скромного предположения, что власти западногерманских земель вынудили переселиться в Берлин примерно 100 000 местных уроженцев: если так, сегодня сумма компенсаций составила бы 10 миллиардов евро.

Настроения внутри ФРГ менялись быстро, повсюду в стране нарастало напряжение, которое довольно часто, хотя и не совсем предсказуемо разрешалось в бурных событиях, потрясавших политическую сферу. В 1962 году редактор журнала Spiegel Рудольф Аугштайн был под сомнительным предлогом на несколько недель заключен под стражу, а в редакции прошли полицейские обыски. Аденауэр толковал о разверзшейся «пропасти государственной измены», министр внутренних дел Герман Хехерль (ХСС) заявил, что не может вечно таскать под мышкой конституцию. Двадцать девять профессоров, в том числе Рихард Левенталь, выразили энергичный протест против высказываний этого рода. Аденауэр заговорил о происках «вредных грызунов», то бишь крыс, не брезгуя шаблонными антиреспубликанскими утверждениями о тождестве народа и государства: «Тот, кто подгрызает устои доверия к федеральному правительству, виновен в тяжком преступлении против немецкого народа!» Его преемник Людвиг Эрхард клеймил интеллектуалов, называя их «пинчерами». На Франкфуртской книжной ярмарке 1967 года полиция изъяла «Коричневую книгу ГДР» (das «DDR-Braunbuch»)[170], содержавшую сведения о военных и нацистских преступниках в ФРГ. Группа депутатов бундестага пыталась продвинуть чрезвычайные законы, которые в случае кризиса могли бы начиная с 1968 года существенно ограничить основные права граждан, – эти документы они называли «Дополнением к конституции» или «Мерами предосторожности в связи с введением чрезвычайного положения». В 1968 году они добились необходимых изменений в конституции, опираясь на 90 % голосов Большой коалиции. (До сих пор этот закон не применялся.)

Массовая культура процветавшего обрубка бывшей Германии исчерпывалась в основном несколькими понятиями: общество потребления, цветное телевидение, среднесрочное финансовое планирование «Мифрифи» (Mittelfristige Finanzplanung), поддерживаемый правительством союз «Aktion Gemeinsinn» («Гражданская солидарность») и призыв: «Будьте друг с другом вежливы!» Законодатели старались урегулировать общественные конфликты с помощью принципа: «Всем побольше», реализуя этот принцип с помощью обильных денежных потоков. По субботам люди отмывали до блеска машины. Заботились о подобающем внешнем виде, отстирывали белье до «белейшей белизны» и «сажали тигра в бензобак»[171]. За эпидемиями обжорства и автомобилизма последовала эпидемия туризма. Для бывших менеджеров военной промышленности, работавших в молодости на Альберта Шпеера, настало истинное раздолье. Теперь они строили не танковые заводы, а товарные склады; не эксплуатировали труд миллионов подневольных рабочих, а отправляли через свои туристические бюро в Италию миллионы желающих отдохнуть; поставляли бетон не для бункеров Атлантического вала, а для немецких городов. Свою захватническую войну, какой не было равных в истории, они проиграли, но из эпохи восстановления экономики вышли победителями. Свойственная им неутомимость никуда не делась.

В рассказе «Что-то должно произойти» («Es wird etwas geschehen», 1956) Генрих Бёлль описал жизнь западных немцев как вечную гонку. Он показал, какой лихорадкой охвачено сознание людей, видящих в себе машины для достижения успеха. Герой повествования – предприниматель Вунзидель, окруженный усердными, бесконечно целеустремленными сотрудниками. Такова, в частности, его секретарша. До поступления в фирму Вунзиделя она «прокармливала разбитого параличом мужа и четырех детей вязанием, одновременно защитила диссертации по психологии и краеведению, разводила овчарок и приобрела знаменитость как певица в баре под именем Вамп 7»[172]. По утрам она и ее сослуживцы просыпаются с навязчивой идеей: «Нужно действовать». Жажда деятельности гонит трудоголиков из постели на фабрику так же, как в пору солдатской юности гнала на мыс Нордкап, на Кавказ или – ту, что была штабной машинисткой, – в «Волчье логово». У Вунзиделя эти люди производят и распространяют мыло: простой, полезный во всех отношениях гигиенический товар. Рассказ кончается тем, что Вунзидель падает на пол. Он мертв.

В этом послевоенном немецком обществе, чувствовавшем онемение во всех своих членах, сменявшие друг друга федеральные правительства, какими бы они ни были, неизменно брались за назревшие реформы; особенно усердствовала Большая коалиция, пришедшая к власти в декабре 1966 года. В области внешней политики правительство Кизингера/Брандта искало пути к разрядке напряженности между Востоком и Западом. Как ни странно это звучит сегодня, от канцлера потребовалась вся его недюжинная политическая воля, чтобы в 1967 году принять письмо от председателя совета министров ГДР Вилли Штофа. Кизингер ответил спустя месяц. Завязалась переписка, начались переговоры. Теперь Кизингер именовал ГДР не страной, которой не существует, а некоторым «феноменом». Это звучало свежо, смело и в то же время гротескно. Вопреки прежней доктрине Хальштейна, которая исключала дипломатические отношения со странами, признавшими ГДР, – за вычетом Советского Союза, – ФРГ установила отношения с Румынией. Военный бюджет впервые был урезан. С помощью кейнсианских программ стимулирования спроса через бюджетный дефицит министр экономики Карл Шиллер и министр финансов Франц Йозеф Штраус сумели оживить рыночную конъюнктуру, которая после продолжительной фазы «экономического чуда» 1965–1966 гг. переживала небольшой спад. На несколько месяцев темп роста упал ниже 6 %, а дефицит государственного бюджета составил два миллиарда марок.

При правительстве Кизингера/Брандта возрастной избирательный ценз был снижен с 21 года до 18 лет, а срок давности по наказаниям за убийство – с учетом преступлений национал-социализма, – увеличен на десять лет. Еще до студенческих протестов были спроектированы и построены университеты нового типа в Констанце, Билефельде, Бохуме, а численность научного персонала в западногерманских вузах в период с 1960 по 1965 год выросла вдвое; в период с 1957 по 1967 год земельные власти увеличили финансирование вузов и школ на 300 %. За эти десять лет государство в восемь раз увеличило стипендиальные выплаты. Планировалось, что в период до 1974 года федеральный бюджет должен будет ежегодно возрастать на 6 %, ассигнования на развитие науки – на 16 %, поистине фантастическую величину[173]. Как бы то ни было, напряженная обстановка в университетах сложилась вовсе не потому, что реформы не проводились или активно блокировались сверху[174].

23 мая 1969 года ФРГ праздновала двадцатую годовщину своего основания. В брошюре «День рождения Федеративной республики» правительство подвело итоги. Оно с радостью демонстрировало многоэтажные автомобильные гаражи, построенные в стране, и высокие достижения в сглаживании социального неравенства. Прежняя социальная пирамида превратилась в толстую луковицу: нижний слой в 1969 году составлял всего 0,6 % населения, верхний – 2,6 %. К нижнему среднему слою принадлежали 75,8 % жителей ФРГ; к верхнему среднему слою – 9,9 %. Заработная плата брутто, получаемая рабочим, за двадцать лет выросла с 250 до почти 1000 марок. Оклады служащих были лишь незначительно выше. Реальные зарплаты (с учетом роста цен) ежегодно вырастали на 7,5 %. В 1957 году начали расти и пенсии: они ежегодно увеличивались от 6,1 % (1959) до 9,4 % (1969). Потребление пива в период с 1950 по 1967 год выросло от 35 до 127 литров на человека в год. Число личных автомобилей в период с 1952 по 1969 год увеличилось в десять раз, были построены и сданы более десяти миллионов новых квартир. Целые городские кварталы сносились и застраивались заново.

Государственный долг ФРГ держался в гораздо более узких границах по сравнению со странами-победительницами Англией, Францией и США. Жизнь в Западной Германии, считали власти, должна быть похожа на воскресные гуляния добропорядочных бюргеров. Глядя в будущее, люди видели блестящие перспективы. Согласно прогнозам правительства, к 2000 году атомным электростанциям предстояло «производить половину нашей электроэнергии». Министр транспорта социал-демократ Георг Лебер, бывший председатель профсоюза «IG Bau-Steine-Erden», заявил, что в Германии к основным правам человека в ближайшем будущем добавится новое, оригинальное: «не останется немцев, живущих более чем в двадцати километрах от въезда на автостраду».

Обе противоборствующие стороны – и правительство, и леворадикальные студенты, – непрестанно говорили о будущем. Последние «грезили», как свойственно выражаться истинным немцам, о рае, об «утопии, ставшей реальностью»;

первые стремились покрыть асфальтом всю страну, создавая впечатление, что эти автострады, и только они, ведут прямиком к вечному счастью. Единственного тогдашнего утописта, который действительно приблизился к реальности, звали д-р Вальтер Лох. Ему было за сорок, он работал в Министерстве обороны, где развивал концепцию «гражданского воспитания» военнослужащих бундесвера[175]. Для брошюры «День рождения Федеративной республики» он написал статью «Таинственная картинка от мужчины на пятом десятке».

В ней он рисует две картины будущего, которым в то время едва ли кто-нибудь мог поверить, и в последнюю очередь – новые левые.

Вальтер Лох рассказал, какие надежды он возлагает на тридцатую и сороковую годовщины создания ФРГ. К 1979 году он ожидал упразднения всех границ в Западной Европе и отмены священной немецкой марки. В качестве замены он предлагал ввести «европейский талер», имеющий хождение от Берлина до Палермо. Следующий юбилей Лох иллюстрировал записью, которую предполагал сделать в 1989 году после краткого визита собственной внучки. «Студентка-историк, приехала навестить меня. Смотрела на меня как на “древнюю руину”. А ведь я ей как-никак дед. Завтра будет в Варшаве. Собирается вести дискуссии с друзьями из Венгрии и Польши. Думает, не поехать ли на следующий семестр учиться в Прагу. Европейская Федерация расширилась. Европейцы засыпали ров, разделявший Европу»[176].