Рабы Валтасара, дежурившие у повозок, отвезли Шемхет домой безо всяких вопросов.

Дома она сорвала с себя поруганный наряд, облачилась в привычное черное платье. Думала, что ей станет от этого лучше, но сейчас, когда она смотрела на все взглядом жрицы, ночь казалась еще более мерзкой и низкой.

«После всего, что я говорила Айарту… О, как я была наивна! и как я раскаиваюсь в своих грубых словах», – думала Шемхет. Она все ходила, ходила по кругу, потом, когда начало светать, легла, но уснуть не смогла.

День она провела в делах, беря на себя все самое трудное и тяжелое, самую грязную и выматывающую работу, которую чаще делали рабыни, – все, лишь бы устать и уснуть.

Но следующую ночь она опять спала плохо: ей снились сестры – окровавленная Неруд с выпотрошенной утробой печально качала головой, а Инну и вовсе на Шемхет не глядела. В позах сестер она увидела упрек и разозлилась, но утром ее догнала тоска по ним, и Шемхет проснулась в слезах.

Чем больше времени проходило, тем глупее она казалась сама себе: поверить Валтасару! Так наивно стать оружием его ненависти! И более всего ее ранило то, что дело, ради которого она пошла на пир, не было решено.

На второе утро Шемхет долго умывалась, потом попросила себе повозку и велела отправляться в дом Набонида.

Аран, как начальник дворцовой стражи (что он получил за свое предательство, раз остался на том же посту? Ах да, кто-то говорил Шемхет, что большой дом недалеко от ворот Адада), ночевал во дворце. Валтасар должен был еще оставаться в своем загородном доме. Шемхет был нужен другой член их семьи.

Раб-привратник сказал ей, что госпожа примет ее, и велел следовать за ним.

Адда-гупи сидела в широком кресле, как на троне. Лицо ее выглядело особенно черствым сегодня, словно высеченным из камня. Колом стояла тяжелая и плотная ткань на тщедушном старческом теле. Темно-синее платье покрывали вышитые серебряные луны – точно, ведь Адда-гупи была жрицей Сина, Аран говорил, что Син покровительствует их роду… Шемхет повезло застать ее дома.

– Я пришла просить вас о милости, – сказала Шемхет и неожиданно для себя встала перед старухой на колени. Силы оставили ее.

Адда-гупи взяла Шемхет за подбородок:

– Неужели ты и правда та, из-за которой мои внуки чуть не порвали друг другу горло?

Шемхет опустила глаза, словно к верхним векам ее привязали тяжелые гири.

– Я не хотела этого, госпожа.

Адда-гупи изучающе смотрела на нее:

– Да, пожалуй, ты говоришь правду. Я представляла себе какую-то порочную, праздную девицу, для которой одно удовольствие – кружить мужские головы, но никак не жрицу богини смерти. Когда мне назвали твое имя, я долго не могла поверить.

– Пожалуйста, – взмолилась Шемхет, – я и так достаточно наказана.

Повисла тишина. Под изучающим и проницательным взглядом Адды-гупи Шемхет было неуютно, но она все же не утерпела и добавила:

– И плохо вы знаете Арана, если думаете, что такая девица его привлекла бы.

Адда-гупи замолчала, а потом неожиданно засмеялась.

– А ты можешь быть дерзкой. Да, ты права, Арану нужно не это. Не только это, вернее. Это, знаешь ли, мужчины берут у блудниц, и оно стоит дешево. Хотя тебе и нравится то, какая ссора у них вышла из-за тебя – ведь нравится? Но не обольщайся. Их вражда родилась раньше, чем ты.

– Если бы я могла обратить время вспять, – сказала покрасневшая Шемхет, – я бы никогда туда не пошла!

– Верю, – безразлично проронила Адда-гупи. – И все же тебе это нравится, в глубине твоей души. Не верю я в безгрешных – сама грешила. Знаешь ли ты, что один мой поклонник заколол другого у дверей храма? Из-за меня. Я была молода, и я была прекрасна, хотя и трудно сейчас в это поверить.

– Я верю, – ответила Шемхет, чтобы поддержать разговор, а после и правда поверила: у Адды-гупи были красивые черты лица, прямые и ясные, пусть кожа ее и покряжилась и истерлась, а краски выцвели.

Они замолчали, глядя друг на друга. Потом Адда-гупи спросила:

– Так чего ты хотела?

– Я пошла к Валтасару, – сказала Шемхет. Ее бросило в дрожь от постыдных воспоминаний, но она упрямо продолжила: – Я пошла к Валтасару, чтобы он провел меня к Набониду, потому что мне нужна его помощь в деле, которое я, как жрица богини смерти, веду. Но он не помог мне, к Арану идти я не посмею, а дело мое никуда не делось. Помогите мне, Адда-гупи.

– И только? – недоверчиво спросила Адда-гупи. – Какое именно дело?

– Мертвецы на городском кладбище, они голодают, как и живые. Им много не надо, их хоть бы как накормить, но только каждого, каждого! – Голос Шемхет зазвучал очень страстно, и Адда-гупи, конечно, поняла это.

– Набонид принимает просителей во второй день недели с утра до обеда. Почему ты не пошла к нему напрямую? Зачем было влезать между моими внуками?

– Я не думала, что это правда, – сказала Шемхет. – И я не думала, что он меня примет. Он очень занят сейчас.

– Хорошо же. – Адда-гупи хлопнула ладонями по подлокотникам. – Я замолвлю словечко перед сыном. Не думай, впрочем, что он примет тебя с радостью, – он знает, конечно, о сыновьем столкновении и о тебе тоже знает. Но ты сможешь рассказать о своей беде. Я пришлю к тебе раба, когда Набонид будет готов говорить с тобой.

– Благодарю вас, – искренне произнесла Шемхет и сразу встала: нечто в тоне Адды-гупи сказало ей, что лучше поторопиться.

Она поклонилась старухе и направилась к выходу, но одна мысль почему-то терзала ее, и она не могла уйти, не выяснив правды.

– Вы за него вышли замуж? – спросила Шемхет, обернувшись на пороге комнаты.

– За кого? – не сразу поняла Адда-гупи. – А, ты про того поклонника? Нет. Его казнили. Жизнь за жизнь. Я вышла за третьего, за отца Набонида. Ты не так уж неправа, что пытаешься обуздать свои страсти. К несчастью, оба моих старших внука обуяны страстями и живут ими. У Арана страсти благородные, у Валтасара низкие, но разницы, в сущности, нет – и то, и то есть страсти. Иногда я боюсь, что через них они оба погибнут.

Лицо Шемхет дернулось, но Адда-гупи остановила ее прежде, чем та успела сказать что-то сочувственное:

– Не жалей меня. Я поплакала свое. Не только по жениху… А теперь я просто живу. Если старшие мои внуки не справятся со своими страстями, я буду горевать о них. Но все же у меня есть еще четверо.

Шемхет кивнула, а про себя подумала: неужели она станет такой же однажды? Такой же стойкой и сильной. Такой же холодной и жестокой.

Она тряхнула головой, стараясь забыть эту мысль, и действительно быстро ее забыла.

Но да, она станет. Только еще холоднее и еще жестче, чем Адда-гупи, потому что ей выпадет на долю больше страшных испытаний и меньше радостей, чем бабке Арана.

Набонид встретил ее очень любезно:

– Мне сказали, что ты искала меня. Зря ты не пришла напрямую, у меня всегда открыта дверь для наших жриц.

В нем было что-то от обоих старших сыновей – и это удивило Шемхет. Она думала, будто их различия происходят от двух разных матерей, а не от одного отца. Но в нем угадывался и Аран, и Валтасар, а ведь они были очень непохожи друг на друга.

– Я слышал о произошедшем. Мой управляющий своровал много зерна, вина, мяса и имел наглость позвать друзей, устроить пир. А мои сыновья обнаружили это. Какая низость! Я пригрел этого человека, а он так отплатил за мою щедрость и доброту!

– Но это не то… – начала удивленная Шемхет, но быстро прикусила язык.

– Мы раздали, конечно, все, что он украл, – с нажимом сказал Набонид. – И я велел высечь его плетьми и прогнать со двора. Жаль только, что мой младший сын сначала не разобрался. Он умный иногда, мой Валтасар, а иногда – совсем глупец. За эту глупость я его поучил. Но ты же не держишь зла на юношескую пылкость? Ему надо бы жениться, чтобы он остепенился. Чтобы научился отличать благородных девушек от тех, которые… неблагородны. Ты же не станешь порочить его перед родными будущей невесты?

– Нет, – сказала Шемхет сухими губами.

В дверях появился раб. Набонид оглянулся на него, потом снова повернулся к Шемхет:

– Вот и славно. Ты чудесная девушка. Я был рад видеть тебя. Заходи ко мне.

Шемхет сказала:

– Я хотела поговорить с вами о моих обязанностях жрицы.

– Хорошо. Но, пожалуйста, посиди там немного, – сказал Набонид, указывая на маленькую смежную комнату. – Много дел у меня, меня ждут, им я назначил раньше. Прошу простить, но тебе придется подождать. Во всем должен быть порядок, правда? Слово владыки многого стоит. Его следует держать.

Шемхет кивнула. От речи Набонида, как от речей Валтасара, у нее шли мурашки по телу: она понимала, что в этом они куда искуснее ее и, в отличие от нее, все время меняются, и меняют свои слова, и не видят в этом беды…

Она села в комнатке, отделенной от кабинета Набонида занавеской, и глядела, как к нему приходят люди – крестьяне, воины, ремесленники, и просят о многом – о домах, об устройстве детей, о справедливости, о возмездии, о рассрочке, о ссуде.

О хлебе. О хлебе просили больше всего.

Дай-накорми, все сам съем, никому не дам.

Каждого Набонид принимал очень ласково, брал за локоть, говорил вкрадчиво и сочувственно. Обещал мало, все больше утешал, но утешал умело – и все уходили просветленные, улыбающиеся, не понимающие пока, что ничего им не будет.

Шемхет смотрела на это с ужасом, а потом думала: хорошо, что это не ей надо решать, кого накормить, кого оставить умирать. Математика живых безжалостна, а математика мертвых милосердна.

Наконец поток просителей спал, но Набонид не звал ее. Он сел, уронив голову на руки, и казался очень усталым. Он, очевидно, забыл о Шемхет.

Она подошла к нему близко и спросила тихо, не осмеливаясь просить громко:

– А мертвые?

– Что мертвые? – громко переспросил Набонид, порывистый, нетерпеливый. Шемхет его таким никогда не видела – его, обычно вкрадчивого, тихого, взвешенного.

Его торопливость вынудила ее заговорить громко и прямо:

– Мертвых тоже надо кормить.

Набонид поднял на нее черные, удивленные глаза, в которых было что-то вроде смеха.

– Милая! Живых бы накормить!

И больше он ничего не сказал. И казался постаревшим на двадцать лет.

Шемхет стояла перед ларем с едой, перетряхивая то, что в нем лежало. Ключи были у нее и у Убартум.

Мало, мало, мало.

Она специально поела и попила, как следует, перед тем, как его открывать – боялась соблазна. Боялась себя. Но оказалось, что она не так голодна, как ощущала – безудержного желания съесть все припасы не возникло.

Что из этого она могла отдать мертвым?

Двадцать человек. Убартум, Шемхет, Айарту, семь молодых жриц, три служанки, три рабыни, два привратника, двое возничих. Двадцать человек – двадцать ртов. Если урезать их порции… Нет, нельзя. Вдруг голод продлится долго? Вчера Айарту сказала, что видит в смрадном дыме храмового очага конец горестей, и оставшиеся жрицы обрадовались.

Но не Шемхет. Она знала: горести заканчиваются по-разному. Будет ли конец горестей означать конец голода? Или просто прекращение страданий?

Чем дольше стояла Шемхет перед ларем, тем страшнее ей было делать выбор. Тем тяжелее становилась ноша, тем сильнее давила она на ее жреческие плечи. И тогда она, стыдливо, словно воровка, почти не глядя, выхватила пять фиников и две рыбешки. Замотала их в тряпицу, заперла ларь и, вернувшись в свою комнату, спрятала, развесив под платьем, – хорошо, что у нее есть жреческий плащ, который все скроет.

Шемхет чувствовала себя преступницей.

Она вышла из города – торопливо, боялась, что еду отнимут. Но никто не спросил, куда она идет, никто не почуял рыбного запаха. Шемхет перевела дыхание только тогда, когда прилично отошла от города. Кладбище было уже прямо перед ней: оно разрослось, очень разрослось за последние дни, у Шемхет дрогнуло сердце от того, как оно разрослось.

Жрицы приходили сюда раз в месяц, на новолуние, говорили с мертвыми, утешали их, особенно новых, чтобы им не было страшно в их новом бытии. Со жрицами обычно приходил один из привратников Дома Праха, но он отставал, оставался у ворот кладбища, не желая и не рискуя проходить дальше.

Шемхет любила эти прогулки. Она сидела между могилами, и пела, и разговаривала с ними. Рассказывала о том, какая славная госпожа Эрешкигаль и что неправильно бояться ее, ведь смерть – часть жизни. Могилы молчали, только ветер качал степные травы между ними. Но иногда Шемхет казалось, будто они отвечают. Иногда ей виделись белые призраки, но только она вставала, чтобы подойти ближе, как они таяли в ночном тумане. Может, это и были просто клубы тумана. Видения наподобие тех, что манят уставших путников в пустынях, обещая воду, зелень и покой.

Шемхет дошла до ворот кладбища и вдруг поняла, что жрицы, занятые мертвыми в храме, занятые голодом и страхом, пропустили уже два новолуния, и новые покойники оставлены без утешения и ободрения, а жизни их и так оборвались до срока.

Ей стало очень жаль их, и она сказала ласково:

– Я здесь! Приветствую вас, неживые хозяева земли. Я принесла вам подношение.

И тут Шемхет увидела страшное. И поняла: чудившееся ей раньше – вовсе и не чудилось.

Белые тени выступали из вечернего сумрака. То были лишь части людей, воспоминания о людях, но их было много, они текли молочной рекой. Глаза у каждого были голодны. Они пришли сейчас, не выдержав, невзирая на страх перед живым, ибо Шемхет обещала им пищу. Они окружили ее – мужчины, женщины, дети, старики. Они были такими разными при жизни – маги, воины, девы, жены, мудрецы, астрономы, купцы, рыбаки, странники, – но теперь все они смотрели с одинаковой жадностью на Шемхет.

Прежде она одаривала только могилы бездетных. В храме были списки, и она скрупулезно проходила каждую, потому что если нет детей – ты проклят на жалкое посмертие. Если один ребенок, ты можешь надеяться на небольшой кусок черствого хлеба. Но если нет никого…

«Неужели Аран на это согласен, только чтобы быть со мной? Умереть бездетным? В Стране без Возврата глодать от голода свои пальцы? Ждать редких подношений только от милосердных странников да жрецов?»

Шемхет тряхнула головой, отгоняя непрошенные мысли, достала финики и рыб, разложила их на камне перед собой. Мертвые стояли – сами они взять не могли. Им нужно было дать. Шемхет, едва не впадая в отчаяние, отломила от финика маленький кусочек размером с ноготок новорожденного ребенка. Встала, протянула, вложила в бесплотные губы ближайшего призрака. Он улыбнулся, сделал движение губами, словно жевал – видно, за столько лет посмертия так и не отучился от этой привычки. Призрак засветился чуть теплее, не холодным лунным светом, а золотым солнечным. И отошел в сторону, затерялся среди своих.

Шемхет снова взяла финик, намереваясь повторить… но не нашла места, от которого отщипнула кусочек. Она подумала, что, верно, в первый раз отщипнула от другого финика, и осмотрела их все, но все были целы. В недоумении она опять отщипнула кусочек и накормила еще одного призрака. И финик остался цел.

И Шемхет рассмеялась. Она смеялась так, как не смеялась никогда в жизни, со слезами на глазах – только это были слезы радости.

Отсмеявшись, она сказала призракам:

– Становитесь в линию. Не бойтесь, хватит на всех!

Ее почему-то охватила уверенность, что финики и рыбы не закончатся, пока не закончатся призраки. Она отщипывала и отщипывала, уже не примеряясь к размеру куска, вкладывала сухой финик в белые губы. И радовалась, радовалась.

Она стояла так уже какое-то время и сначала приглядывалась к призракам, но потом перестала, только находила глазами их приоткрытые, алчущие рты. Но вскоре ей в голову пришла мысль: что, если этим фиником можно накормить не только мертвого, но и живого? Какое счастье это было бы! Вавилон был бы спасен!

Тогда она откусила кусочек, проглотила. Финик был сухой, но очень вкусный. И тут Шемхет поняла, как она голодна. Она хотела откусить еще, но увидела прореху: финик не затянулся там, где она откусила. Шемхет погладила это место пальцем, ожидая, что оно срастется, но тщетно – прореха так и осталась на месте. Тогда Шемхет невероятным усилием воли справилась с гибелью своей надежды, своим голодом, оторвала еще кусочек и продолжила кормить призраков.

В какой-то момент она поняла, что фиников у нее не пять, а четыре. Куда девался пятый? Шемхет покрутила головой, но ничего не нашла, даже косточки… Сжала губы – но она не ела, она хорошо следила за собой.

Через некоторое время фиников стало три. Потом два. Потом один.

Шемхет продолжала вкладывать в призрачьи губы кусочки, и страх, что на всех не хватит, вновь поднял голову.

Финики закончились, и она взялась за рыбу.

Призраки все шли и шли, а Шемхет продолжала и продолжала. У нее стало сводить пальцы, она устала стоять. Тогда она поменяла руку, потянулась – и продолжила. Левой рукой получалось не так хорошо, и поток призраков замедлился.

«А если они придут сюда все? – думала Шемхет в отчаянии. – Не только те, кто здесь похоронен, а вообще все мертвецы Вавилона? Сколько я еще смогу так простоять? На сколько мне хватит этих рыбешек? Я ведь не смогу накормить всех мертвых, они бесконечны…»

Но как только у нее осталась одна рыба, она поняла, что очередь мертвых постепенно подходит к концу. Шемхет воспряла духом, стала отщипывать поменьше, и наконец очередь дошла до последнего призрака. То была мать с младенцем на руках. Шемхет вложила в ее губы кусок рыбы – и рыба пропала. Шемхет огляделась, довольная и своей удачей, и волшебством, и приятным чувством выполненного долга, счастливая – но призраки все продолжали смотреть на последнюю в очереди.

Ледяной холодок пробежал по спине Шемхет.

На руках у женщины был ребенок, маленький ребенок, ему было, наверное, месяцев пять, и к моменту своей смерти он еще не сидел и не ходил. Но сейчас он хотел есть. Он шевелил раскрытыми губами, крохотным, как у котенка, ртом.

– Это был твой кусок, – поняла Шемхет, – я съела твой кусок. Это был твой. Прости. Я не знала. У меня больше ничего нет. Прости, я не знаю, как тебя накормить.

Ребенок ее не понял. Мать смотрела на нее – так же, как остальные призраки, не безучастно, но как-то иначе, как никогда не смотрели живые. И все же Шемхет почудилась мольба в ее взгляде.

– Я правда не могу, – повторила она. – Быть может, если я вернусь в город, я смогу ему что-то принести.

И сразу же поняла: нельзя идти в город, не накормив одного младенца. Это будет неправильно. Это будет жестоко.

Взгляд призрачной матери уперся в грудь Шемхет, и она догадалась:

– Нет, я не могу его накормить. У меня нет молока. У меня никогда не было детей. Я жрица пресветлой госпожи. Я бездетна, как она.

Призрак шевельнул губами, и Шемхет почудилась в этом и мольба, и угроза: «Тогда ты должна понять», «Тогда тебе не понять».

Женщина вдруг вытянула вперед руки с младенцем, предлагая Шемхет его взять. Шемхет оглянулась затравленно, но не было никого, кто мог бы помочь ей, подсказать, что делать. Вокруг стояли только мертвецы.

Шемхет помедлила, а потом начала разматывать верх своего одеяния. Она не чувствовала стыда, взгляды призраков не были мужскими или вообще человеческими – все равно, что раздеваться перед орнаментом.

Призрачная женщина терпеливо ждала, держа ребенка на вытянутых руках, и руки ее не дрожали.

Шемхет обнажила одну грудь, взяла ребенка. Она ожидала, что руки ее пройдут насквозь, но младенец оказался тяжелый, словно живой. Только от него веяло не теплом, а холодом. Шемхет неловко поднесла его к груди, и ребенок открыл рот. Шемхет напряженно смотрела на него: ладно, холодный, он был в каком-то подобии пелен, но сейчас он коснется ее груди – своим голодным ртом, давно умерший и погребенный! Несчастный маленький человек, что не успел даже встать и пойти. Сказать первое слово. Научиться плавать. Подружиться и подраться. Влюбиться. Он столько всего не успел, и сейчас он голоден.

Шемхет зажмурилась и резким движением приложила его к груди.

К ее удивлению, прикосновение ребенка оказалось не мерзким. Он не был разложившимся телом, лишь духом. Губы его были прохладны и осторожны.

И вдруг Шемхет почувствовала что-то странное, какое-то покалывание в груди. Он пил. Он, мертвый, пил ее девственное молоко.

Младенец сделал всего несколько глотков, но этого ему хватило. Глаза его закрылись, и он заснул. Шемхет отделила его от себя и отдала матери. Потом осмотрела свою грудь. Белые капли стекали по темному соску. Шемхет вытерла их краем плаща, оделась и ушла с кладбища.

Потом она никогда не стирала тот край. На нем остались светлые разводы. И когда она в очередной раз переставала верить, что это правда было, она находила их и долго смотрела.

И убеждалась – правда. Было.