Следующим утром захожу в библиотеку ровно в тот момент, когда часы пробивают восемь и, не говоря ни слова, сажусь на стул напротив Вероники. Внутри меня полыхает столько ярости, что странно, как еще стул не загорается. Не сомневаюсь, она почувствует мой гнев, даже не видя меня, ощутит исходящий от меня жар. Со вчерашнего вечера он только усилился, огонь разгорался все сильнее, стоило мне вспомнить об одном: моя мать пришла сюда поговорить, а Вероника натравила на нее собак.

Вероника украла книгу, которую они написали вместе, а теперь делает из Джен злодейку во второй части. Переворачиваю блокнот на чистую страницу.

– На чем мы остановились? – спрашивает Вероника вместо приветствия.

– Джен говорила о костре, – сухо отвечаю я.

Вероника кивает, судя по всему, не удивленная моим кратким ответом, и продолжает рассказ.

«За неделю до Хэллоуина я проснулась от криков, которые доносились из соседней комнаты. По ночам слышать крики было обычным делом. Девушкам из Ненастного Перевала нередко снились кошмары, а все эти разговоры Джен про Кровавую Бесс вызвали шквал видений: лицо Бесс в зеркалах и окнах, ее тело, висящее в шкафу, Бесс, притаившаяся под нашими кроватями.

Но сейчас они звучали по-другому. Было больше похоже на крик раненого животного. Я соскользнула с кровати и присела у вентиляционного отверстия, зовя Джен, потом Дороти, но мой голос было почти не различить. Потом я услышала, как кто-то колотит в дверь в соседней комнате и зовет на помощь. Голос был похож на Дороти, значит, кричала Джен. Я подбежала к двери и при помощи плоской ламинированной карточки, как научила меня Джен, открыла дверь, уже не думая о том, что меня увидят смотрительница или ночной сторож, которые должны уже вот-вот прибежать. Таким же образом я открыла дверь в комнату Джен и Дороти. Дороти вылетела оттуда, точно за ней кто-то гнался, а я вошла внутрь.

Джен лежала на полу, извиваясь в пятне лунного света из зарешеченного окна. Она как будто оказалась в заточении в клетке из лунного света и теней.

Моей первой мыслью было, что ее телом завладела Кровавая Бесс и теперь она пытается вырваться наружу.

А потом я почувствовала запах крови.

Я опустилась на колени рядом с ней, схватила ее за руку и позвала по имени.

– Что такое, Джен? Где болит? – Я провела рукой по ее плечам, груди и животу в поисках ран, и почувствовала, как что-то шевельнулось под кожей.

Это была Кровавая Бесс. Джен пригласила ее, а теперь она хотела выбраться…

– В сторону! – крикнул кто-то.

Я подняла голову и увидела на пороге смотрительницу и ночного сторожа Симса, но не пошевелилась. Что они сделают с ней, когда узнают? Я схватила ладонь Джен, а она сжала мою так сильно, что я почувствовала, как кости скрежещут друг о друга. Неожиданно комнату затопил свет. Моргая от неожиданной яркости, я увидела залитую кровью ночную рубашку Джен, а потом кто-то оттащил меня. Я услышала крики отца, а затем смотрительница с отвращением сказала:

– У нее роды, явно преждевременные – она точно потеряет ребенка.

– Нет! – закричала Джен, дергая меня за руку и притягивая мое лицо к себе. – Я не могу ее потерять! Не дай им забрать ее…

Ее тело вновь забилось в судорогах, но она сказала достаточно. Она знала. Все эти месяцы она знала, что беременна, но мне не сказала. Она скрывала – а я не видела. Я сжала ее руку в ответ.

– Я не дам им забрать ее, – пообещала я.

Отец велел мне уйти, но я отказалась. Я осталась рядом с ней. Смотрительница заявила, что „Скорая“ вряд ли приедет вовремя. Она выгнала Симса и моего отца из комнаты, послала их за полотенцами и горячей водой, потом раздвинула ноги Джен и сделала что-то, отчего та выругалась и плюнула. Смотрительница наклонилась и ударила ее по лицу.

– Заткнись. Ты сама навлекла это на себя, и теперь тебе придется родить бедняжку, живой или мертвой.

После этого Джен не кричала. Она стонала, тужилась и кряхтела, и длилось это по ощущениям часы, пока наконец смотрительница не объявила:

– Появилась. – А потом она уже заворачивала что-то в полотенца.

– Она… она… – пролепетала Джен.

Я посмотрела на сверток в руках настоятельницы. В складках полотенца виднелось лишь крошечное, сморщенное и посиневшее личико.

– Так лучше, – заявила смотрительница, почти, но все же не мягко.

Я забрала у нее сверток, стерла кровь с лица малышки, растерла ее холодные ручки и ножки. Потом Джен спрашивала меня, откуда я знала, что делать, но я не могла объяснить. Что-то перехватило контроль надо мной. Я просто знала, что не могу позволить этой крошечной искорке жизни, этой частичке Джен – присоединиться к младенцам на детском кладбище. И я видела, как личико малышки постепенно порозовело, и она закричала. Я смотрела на ее личико, и внутри меня что-то шевельнулось.

– Дай ее мне! – воскликнула Джен.

Но уже приехала скорая помощь, и врачи заполнили комнату. Один забрал у меня ребенка, двое других склонились над Джен. Отец схватил меня за локоть и вытащил в коридор.

– Ты знала об этом? – потребовал ответа он.

Я покачала головой.

– Ты знаешь, кто отец?

Я снова покачала головой, хотя не сомневалась, что это Ганн – ни с кем другим я ее не видела.

– В свидетельстве укажем „Отец неизвестен“. – Потом он посмотрел на меня, будто выискивая признаки беременности. Но с тех пор, как Джен предупредила меня про Кейси, я больше ни с кем не встречалась. Отец поморщился при виде крови на моей пижаме. – Иди, приведи себя в порядок, – велел он, а сам пошел за врачами, уносящими Джен на носилках.

Я попыталась пройти следом, но смотрительница не пустила меня, сказала, что в машину скорой помощи меня не пустят. Тогда я пошла в ванную в конце коридора, сняла с себя окровавленную пижаму, а потом встала под горячий душ и стояла, пока вода не стала чистой и холодной, а моя кожа не посинела, как у младенца Джен. Потом я закуталась в полотенца, растерла кожу, как растирала кожу ребенка, словно пытаясь вернуть к жизни и себя. А вновь оказавшись в своей комнате, увидела на своей постели Дороти.

– Она сказала, что больше не вернется в ту комнату, – объяснила Ли-Энн. – Сказала, что там пахнет кровью, но я думаю, что она просто боится оставаться одна. Ты можешь спать в моей кровати, если хочешь.

Я покачала головой и сказала, что посплю в комнате Джен.

– Как думаешь, что будет дальше? – спросила она, пока я переодевалась в чистую пижаму. – Думаешь, они позволят ей оставить ребенка?

– Девочку, – сказала я. – Это девочка. – И повернулась к двери. – А вы думаете, Джен позволит им забрать то, что принадлежит ей?

Я спала в кровати Джен каждую ночь, пока через три дня она не вернулась из больницы. Но и потом ее поселили не в прежней комнате, а в моей старой спальне наверху.

– Пока не будет все подготовлено для младенца, – сказал тогда отец. – Можешь остаться с ней, если хочешь, но едва ли сможешь поспать.

Я бросилась в свою старую комнату так быстро, как только могла, и увидела Джен сидящей на моей кровати с одной из моих книг в руках.

– О, хорошо, – сказала она, увидев меня. – Ты принесла тетради? Можем закончить „Секрет Ненастного Перевала“, пока мы здесь.

Я огляделась в поисках ребенка, боясь, что они уже забрали его у нее, но малышка спала в люльке.

– Осторожно, не разбуди ее, – предупредила Джен. – Я только что успокоила маленького монстра.

„Маленький монстр“, закутанный в одеялки, казался меньше, чем в день рождения. Достаточно ли она ест, задумалась я. Мне ужасно хотелось взять ее на руки.

– Я нашла у тебя в столе тетради, – сказала Джен. – Можем начать писать в новой, пока ты не заберешь те. Из меня так и лезут идеи.

Я покосилась на нее, и она рассмеялась, забыв про собственную просьбу вести себя потише.

– Ты бы видела свое лицо! – воскликнула она. – Правда, ты будто ребенка никогда не видела.

– Ты знала? – спросила я.

Она пожала плечами.

– У меня всегда были нерегулярные месячные. Врач в больнице сказал, что у меня, скорее всего, был недостаток веса, и сами роды оказались преждевременными. Теперь они ждут, пока она немного подрастет, чтобы отдать на удочерение.

– Ты не оставишь ее?

Джен снова пожала плечами, и я заметила, какой худенькой она выглядит в объемной фланелевой рубашке – одной из моих. Кости у нее торчали почти как лезвия, и взгляд снова стал тем, одурманенным.

– Они давали тебе обезболивающее? – спросила я.

– Нет, не повезло, – сказала она. – Пока я кормлю грудью, нельзя, – скривилась она. – А теперь бери тетрадку. Бесс хочет, чтобы ее историю услышали.

Следующие три дня я сидела с Джен и записывала под диктовку. Она никогда не останавливалась, не спрашивала моего мнения и не давала мне шанса самой что-то написать. История лилась из нее, как будто после родов внутри нее прорвало плотину. Может быть, думала я, украдкой поглядывая на необычайно тихого ребенка, она родила Кровавую Бесс.

Когда я спросила, как она назвала девочку, Джен сказала, что нет смысла давать ей имя, потому что ее скоро заберут. А когда я уточнила, не стоит ли рассказать Ганну, Джен покачала головой.

– Будет лучше, если он не узнает. Ганн может сойти с ума, как в ту ночь, когда умерла Анаис. Разве с таким человеком можно растить ребенка?

Я уставилась на нее. Это было совсем не похоже на Джен.

– Хочешь сказать, что мы не станем устраивать костер? – спросила я. – И не уедем?

– А куда мы пойдем? Твой отец сказал, что я делаю успехи. Через год, возможно, я смогу поступить в колледж – и ты тоже. А пока мы можем закончить книгу…

Когда она увидела, что я смотрю на нее, не отводя глаз, то резко фыркнула:

– Ты даже не знаешь, как тебе повезло, что у тебя такой дом. Я выросла в лачуге. Так почему бы мне для разнообразия не пожить в хорошем месте?

На следующий день смотрительница сказала, что отец ждет ее в башне вместе с ребенком.

– Приехали монахини из Сент-Олбан, – сказала она.

Я взглянула на Джен, чтобы увидеть ее реакцию, но она лишь попросила передать ей „ребенка“. Я предложила пойти вместе с ней, но смотрительница велела присоединиться к девушкам на лужайке.

День был холодный – слишком холодный для прогулок, но смотрительница хотела выгнать всех на улицу, чтобы спокойно стоять у лестницы и подслушивать. Едва выйдя, я сразу направилась в лес, не обращая внимания на взгляды девушек.

Я бежала по Тропе до самого кладбища. Я знала, что где-то там Джен прячет сигареты, но не знала точно где. Я искала в камнях у надгробий, особенно у тех, возле которых ей нравилось сидеть. Головка ангела отломилась, так что я заглянула внутрь, но там был сплошной мрамор. Я нашла и голову – вернее, ее половину. Глядя на лицо статуи, я вспомнила синеватый оттенок кожи ребенка до того, как она сделала свой первый вдох. Как Джен могла отдать ее, не понимала я. Это было совсем на нее не похоже.

По-прежнему держа в руках мраморную головку, я оглядела кладбище – и заметила скалящегося Цербера с тремя широко распахнутыми пастями.

Я подошла к статуе, не сводя глаз с трех рычащих голов. Она всегда меня пугала. Пугала меня тогда – но я все равно проверила каждую пасть, пока не нашла то, что искала, – пачку красных „Мальборо“ с запиской, просунутой в целлофан, с неровными каракулями Ганна.

„Джен, пожалуйста, скажи, что происходит. Ты не ответила на мое последнее сообщение. Я сказал Кейси про кассету, как ты велела, и он дал нам все, что мы просили. Мы все еще сбегаем на Хэллоуин? Я буду ждать. Я кое-что сделал для твоей книги, думаю, тебе понравится“.

Какая кассета? Я ничего не понимала. Та, с записью сеанса, которую Джен забрала из кабинета отца? И что она собиралась с ней делать? Зачем Ганн рассказал о ней Кейси? И что дал ему Кейси взамен?

Я достала ручку и нацарапала на обратной стороне: „Я буду“, пытаясь скопировать почерк Джен. Засунула пачку с запиской обратно в горло Цербера и придавила камнями, чтобы точно не улетела. Наши шансы казались такими же бесплотными, как этот листок бумаги. Даже если Ганн придет, смогу ли я убедить Джен бежать? Или будет уже слишком поздно и ребенка забрать не получится? По крайней мере, я смогу рассказать ему о ребенке. Может, он сможет убедить Джен оставить девочку.

Я уже повернулась идти обратно, но обнаружила, что все еще держу голову ангела в руке. Гладкая щека легла в ладонь, будто была отлита для нее. Я сунула ее в карман и пошла обратно к поместью. А когда добралась, увидела, что дверь в башню открыта, а смотрительницы нет. Я зашла внутрь, ступая осторожно, и остановилась у подножия лестницы послушать. Сначала ничего не было слышно, только тихое бормотание, которое вполне можно было принять за курлыканье гнездящихся у зубцов башни голубей. Но потом я различила слова.

– Ты уверена, что хочешь отдать ребенка на удочерение? – спрашивал отец.

– Уверена, что хочу отдать ребенка, – ответила Джен.

Я похолодела, как каменная стена, на которую опиралась. Джен собиралась отдать ребенка. Я не могла этого допустить. Той ночью я дождалась, пока все уснут, и выбралась наружу, прислушиваясь к собакам. Я бросила им горсть мясных обрезков, которые нашла на кухне и в которые добавила растертые в порошок транквилизаторы, которые мне давал отец. И побежала в лес. Оказавшись на Тропе, я уже наизусть знала дорогу к кладбищу. Добежав до Цербера, я без колебаний сунула руку ему в пасть. Там нашелся пухлый пакет, завернутый в пластик. Внутри оказались деньги и удостоверение личности – водительские права штата Пенсильвания с фотографией Джен – одной из тех, что делал Кейси, но имя стояло „Джейн Кори“.

„Встретимся в полночь на Хэллоуин, – говорилось в записке, на этот раз написанной почерком Кейси. – И обязательно принеси с собой кассету“.

Я дважды просмотрела документы. Но второго удостоверения для меня не было. Джен мне солгала. Она планировала взять имя с надгробия и сбежать, без меня и ребенка…»

– Это неправда. – Я встаю, все еще прижимая к себе блокнот для стенографии, хотя перестала писать несколько минут назад. – Джен не ушла без меня.

Вероника склоняет голову ко мне, шрамы на ее лице дергаются, будто там еще есть глаза, которые пытаются прочитать эмоции на моем лице.

«Или они там все же есть?» – с ужасом думаю я. Глаза Вероники скрыты за шрамами?

– История еще не окончена, Агнес, – произносит она, уже не стараясь сделать вид, что не знает, кто я такая. Ну конечно, вдруг понимаю я, она знала – с тех самых пор, как я написала ей письмо и подписала своим именем – именем мертвого ребенка с кладбища. Вот почему она захотела, чтобы я приехала. Она знала, что я дочь Джен, и хотела рассказать историю со своей точки зрения, но это все ложь.

– Для меня закончена, – отвечаю я. – Джен уехала со мной и оставила вас. Поэтому вы так на нее злитесь? Поэтому изображаете ее бессердечной…

– Я никогда не называла ее бессердечной, – возражает Вероника. – И я на нее не злюсь…

– Ну, а она злится, – говорю я. – Она часто кричала, что ее историю у нее украли. Вы опубликовали книгу, которую она продиктовала вам, под своим именем, а когда она вернулась сюда, натравили на нее собак!

– Что? Я никогда… – Лицо Вероники смертельно побелело. – Когда?

– Не знаю, но помню это. Я думала, это сон – кошмар, но с тех пор, как я здесь, вспоминаю, как бежала по Тропе, а за нами гнались собаки. И я нашла ее записку в пасти Цербера, в которой она умоляла вас увидеться с ней…

У Вероники вырывается странный смешок, резкий, как будто механический.

– Увидеться? Я не могу никого увидеть, Агнес, из-за того, что она сделала – но все равно я бы с радостью приняла ее. Вот что я пытаюсь вам сказать.

– Вы пытались настроить меня против нее, против моей матери, сумасшедшей, – но это не сработает. Это все ваша вина. Но сейчас она здесь. Она вернулась, и когда я ее найду, мы расскажем миру, как все было на самом деле.

– Она здесь? – спрашивает Вероника, крутя головой, как будто может почувствовать присутствие в комнате.

Я вскакиваю, прижимая блокнот к груди.

– Да. Я видела ее у дома. Она боялась подойти ко мне из-за тех ужасных слов, которые я наговорила ей в прошлую встречу, но теперь я собираюсь найти ее, и когда найду, мы наконец узнаем правду.

Губы Вероники дрожат, она будто пытается что-то произнести, но я разворачиваюсь и ухожу – мне уже не интересно ничего из того, что она может сказать.