– Эта Джен… – начала я.

– Отличается от той, что была в «Секрете Ненастного Перевала»?

Я киваю, потом вспоминаю, что Вероника не может меня видеть. Но, может, ей это и не требуется, потому что она продолжает:

– Джен из книжки несколько… – Она подыскивает нужное слово. – Не совсем кроткая, но немного застенчивая.

– Да, – соглашаюсь я, – но именно поэтому она и нравится, к ней проникаешься. Почти… – Я замолкаю, смутившись от пришедшей в голову мысли.

– Что? – уточняет Вероника.

– Она немного… не обижайтесь… то, что сегодня называют «показной добродетелью».

Вероника коротко и хрипло смеется.

– Да, именно такая она и есть. Старается, чтобы ее видели только с хорошей стороны. И так и получается, верно? История от ее лица показывает читателю молодую невинную девушку, которая приезжает в старый дом со своими пороками. Она Эмили Сен-Обер, Джейн Эйр и вторая миссис де Винтер[27] – хотя вот в ее полной невинности я всегда сомневалась. Но как, по-вашему, Берта воспринимает Джейн, или Мадам Монтони – Эмили, или миссис Дэнверс – вторую миссис де Винтер?

– Как непрошеного чужака, – отвечаю я, тут же задумавшись, так ли меня видит Летиция. – То есть теперь, видя Джен вашими – то есть Вайолет – глазами, мы видим ее по-другому. И Вайолет тоже другая. Она не… – Я запинаюсь, снова смутившись.

– Не безумна?

– Нет. Во всяком случае… пока нет. Я вижу, в каком доме она выросла, и психическое расстройство действительно могло появиться потом.

– Да, жизни в этом доме достаточно, чтобы кого угодно свести с ума… – Часы начинают бить, и Вероника замолкает, повернувшись к окну, будто ее слепые глаза наблюдают за Вайолет, как она бежит в своем шерстяном пальто и саквояжем к Тропе, скрытая тенью башни. Когда часы пробивают двенадцать раз, она наконец продолжает: – Полагаю, время ланча… если… вы не хотите продолжить?

– Да, – тут же отвечаю я, не подумав, что она могла проголодаться или устать.

Но она ничего такого не говорит – просто продолжает, немедленно, без «посмотрим, на чем я остановилась», будто история звучит у нее в голове.

«Когда мы добрались до отеля „Джозефин“, очередь желающих войти сворачивала за угол. Все в ней были одеты настолько вызывающе – длинные плащи, ошейники с шипами, волосы торчали иголками во все стороны, макияж с белой пудрой и кроваво-красной помадой, – что мне показалось, будто я попала на костюмированную вечеринку.

– Все эти люди хотят остановиться здесь? – спросила я, боясь, что мне места не останется.

Джен рассмеялась:

– Нет, глупышка, они пришли посмотреть шоу. Идем, я знаю вышибалу.

Мы шли за ней, чуть позади, пока Джен бесстрашно продефилировала к началу очереди и бросилась на шею смуглому мужчине в кожаной жилетке с тяжелыми цепями. Тот, кого она назвала Ганном, который тоже был одет в кожу и цепи, точно они были членами одного клуба, присоединился к ним. Кейси стоял поодаль вместе со мной. Он выглядел не таким пугающим, как Ганн: его слишком короткие блестящие брюки, накрахмаленная рубашка и галстук с узором пейсли напомнили мне бухгалтера отца.

– Смотри, – сказал он. – Даю этому в кожанке тридцать секунд, а потом он сдастся перед чарами Джен и более убедительными доводами Ганна. – И он начал мурлыкать под нос тему из „Рискуй!“[28].

– И его можно понять! – откликнулась я. – Джен такая красивая.

Он окинула меня долгим задумчивым взглядом, закуривая.

– А тебе и тридцати секунд не понадобилось. Вайолет, будь осторожна. Джен любит заманивать в свои сети наивных девушек и менять их по своему образу и подобию – особенно тех, кто хоть немного похож на нее. От последней протеже она устала и готова к новой жертве. И ты прекрасно подходишь.

– Ты думаешь, я на нее похожа? – взволнованно спрашиваю я, в то же время беспокоясь, что он смеется надо мной.

Он смотрит на меня, прищурившись, сквозь сигаретный дым, который выпускает изо рта, а потом проводит рукой по моей шее, от мочки уха до ключицы. А потом натягивает фиалковую ленту так, что та сжимает горло.

– У тебя такая же очаровательная лебединая шея, – замечает он. – А остальное приложится.

Я хочу спросить, что он имеет в виду, но Джен манит нас к себе, в начало очереди, где вышибала трет нос – Ганн явно ему что-то дал, одновременно отстегивая бархатный канат. Торопливо иду вперед, потуже запахивая воротник у шеи – моей „очаровательной лебединой шеи“ – чтобы прогнать поселившийся там холод.

Мы поднялись по лестнице и очутились в холле с колоннами в стиле ар-деко и высоким потолком, украшенным плитками. У стойки регистрации – чучело павлина с поникшими перьями в хвосте, рядом – кушетки с обивкой из потертого вельвета, где растянулись девушки в винтажных платьях и мальчики в кожаных штанах. Приглядевшись, я поняла, что в кожаных нарядах щеголяли и девушки тоже – их было сложно отличить. Но зато сразу было заметно, что я в своем шерстяном пальто и с саквояжем очень отличалась от них всех.

– Мне, наверное, надо сначала узнать про комнату, прежде чем… – Я махнула рукой в сторону открытых двойных дверей. Джен назвала помещение „бальным залом“, но звучащая оттуда громкая какофония была совсем не похожа на то, что обычно играют на балах.

– Отличная мысль, – согласилась Джен. – Сможем навести красоту. Эта группа на разогреве так похожа на Siouxsie-and-the-Wannabees[29]. А вы, мальчики, идите, – велела она Кейси и Ганну. – Нам с Ви нужно… – Она протянула руку и достала из кармана жилета Ганна крошечный пузырек, – припудрить носики.

Джен провела меня к стойке регистрации и постучала черными ногтями по бронзовому звонку для вызова персонала. Мужчина в костюме из льняной жатой ткани в полоску, галстуке-бабочке и с медным бейджем, на котором значилось „Ларс“, скучающе поднял на нас взгляд.

– Слушаю?

– Моя подруга хочет снять комнату. Свен здесь?

– Свен в Швеции, – ответил Ларс. – И мест нет. Вашей подруге, – он окинул меня испепеляющим взглядом, – стоило позвонить заранее.

– Ой! – Я сглотнула, ощущая себя деревенской простушкой, которой и была. – Я и не знала. Я много лет слышала про „Джозефин“ от девушек из Ненастного Перевала. По их словам создалось впечатление, что место всегда найдется.

– Вы сказали „Ненастный Перевал“? – переспросил он, поднимая очки в золотой оправе на цепочке и глядя на меня. – Вы не похожи на девушку из Ненастного Перевала.

Щеки горели: он решил, что я жила там как пациентка.

– Я не совсем… видите ли, я там выросла… – В замешательстве я подняла глаза и увидела фотографию Джозефины Хейл в рамке – такую же, как висела в нашей библиотеке. – Вот! – выпалила я, указывая на нее. – Это моя бабушка.

Ларс начал улыбаться, но Кейси, незаметно оказавшийся позади, пальцем поднял мой подбородок:

– Разве не видите сходства? Она же ее точная копия. И посмотрите, даже украшение такое же.

Тогда я заметила, что медальон, который нашла в саквояже, один в один повторял тот, что на портрете, только Джозефина носила его на широкой фиолетовой ленте, плотно охватывающей шею, как колье. Джен присмотрелась к моему медальону, потом снова взглянула на фотографию.

– Ну конечно же, это один и тот же медальон, – заявила она, будто сама это только что обнаружила. – Это Вайолет Хейл.

Я уже хотела ей сказать, что это не мое настоящее имя, но потом поняла, что лучше пусть они так считают. И к тому же Джен уже было не остановить, ее черные ногти собственнически впились в мою руку.

– Вы же не можете просто взять и отказать внучке Джозефины Хейл, основательницы „Джозефин“. Только подумайте, какая это реклама для отеля! Свен будет в ярости, когда вернется и узнает, какую возможность вы упустили.

– Даже если бы я хотел, свободных комнат нет, – ответил Ларс, подняв обе руки. – Кроме номера в башне. Хотите взять номер в башне, мисс Хейл? Сто долларов за ночь.

– Я-я не могу… – начала я.

– Мы берем, – перебил меня Кейси, шлепнув на стойку регистрации кредитную карточку. – Как менеджер мисс Хейл я об этом позабочусь.

– Я не могу позволить тебе… – пытаюсь возразить я, но Ларс уже провел кредитную карту Кейси через терминал, а Джен, явно довольная его предложением, передала мою сумку Ганну и попросила отнести наверх, в башню. Все происходило так быстро, будто вообще меня не касалось. В глаза мне смотрела только она – Джозефина Хейл, чей холодный взгляд как будто говорил, что ничего хорошего в башне отродясь не происходило.

Но эта башня была совсем не похожа на башню поместья. Мы вошли в большую круглую комнату с высокими арочными окнами по всему периметру, из которых открывался вид на реку и гавань Нью-Йорка. На полу лежало несколько матрасов, по стенам были развешаны старинные зеркала, но также повсюду валялся мусор, а с хрустальной люстры под высоким куполообразным потолком свисал серпантин.

– Прошлые жильцы закатили большую прощальную вечеринку, а у нас не было возможности убраться, – пояснил Ларс.

– Все идеально, – объявила Джен и, встав на цыпочки, коснулась рукой одного из кристаллов люстры, и все зазвенело. – Не понимаю, почему мне раньше в голову не приходило остановиться здесь.

– Потому что Кейси никогда не предлагал это оплатить, – ответил Ганн, который, сгорбившись, умостился на широкий подоконник, чтобы полюбоваться видом.

Кейси пожал плечами:

– Ну Вайолет же нужно где-то жить, так? И, думаю, ты же не против нашей компании, а, Ви?

– Конечно нет! – воскликнула я, поразившись, что нашла не только жилье, но и уже завела друзей.

– Что скажешь, Ганн? – спросила Джен. – Днем здесь будет чудесный свет. Ты сможешь рисовать…

– А я смогу снимать на свою новую видеокамеру, – заметил Кейси, извлекая из сумки громоздкую камеру и направляя ее на Джен.

Та тут же приняла красивую позу, а потом схватила меня за руку и закружила. Я видела, как наши отражения в старинных зеркалах крутились вместе с нами.

– Мы будем твоими музами!

– Если будете оплачивать аренду первого числа каждого месяца, можете хоть оргии устраивать и стены красить, – заметил Ларс, бросая ключи на один из матрасов. – Это место видело все. Знаете, это же здесь произошло то знаменитое убийство в двадцатых годах.

Джен остановилась посреди поворота, ее рот открылся от удивления.

Я думала, она скажет, что мы не можем тут оставаться, но голос ее звучал скорее восхищенно:

– Знаменитое убийство? Расскажи!

Ларс пожал плечами, будто такие убийства случались в „Джозефин“ каждый день.

– В двадцатые годы здесь была ночлежка. Твоя бабушка, – кивнул он мне, – пыталась превратить ее во что-то более респектабельное. Она устраивала здесь девушек с улицы, предлагала им убежище и еду, все чтобы защитить их от Фиалкового Душителя.

– Фиалковый Душитель? – повторили все мы.

– Убийца, который бродил по прибрежной части города и душил проституток фиолетовым шарфом. Однажды ночью девушка по имени Бесс Моллой спала здесь с другими постоялицами, а когда проснулась, увидела, что над одной из девушек склонился мужчина и душит ее фиолетовым шарфом. Она вскочила и набросилась на него с ножницами. Мужчина поднял руку, пытаясь остановить ее, и ножницы прошли сквозь его ладонь. – Ларс поднял руку, показать, и тут Джен стиснула мою ладонь с такой силой, что я будто наяву почувствовала, как лезвия пронзают плоть.

– Но он сохранил самообладание и ударил Бесс рукояткой ножниц, от чего она потеряла сознание. В себя она пришла в луже крови, с ножницами в руке. Когда горничная пришла убираться, то с криками бросилась в полицию. Бесс рассказала свою версию событий, но никто ей не поверил, еще и потому, что описать убийцу она не смогла – лицо его, как она утверждала, было закрыто тонким шарфом фиалкового цвета. Пресса окрестила ее „Кровавой Бесс“ и стала требовать ее смерти. На суде за нее вступилась Джозефина Хейл и сказала, что верит Бесс, но психиатр заявил, что она была психически нестабильна. Судья вынес обвинительный приговор, но сохранил ей жизнь и отправил на лечение в психиатрическую лечебницу для женщин на севере штата. В том же году Кровавая Бесс убила мужа Джозефины и подожгла саму лечебницу, – закончил Ларс жуткую историю таким тоном, словно это была детская страшилка.

– Вайолет, ты уверена, что хочешь остаться здесь?

Уверена я совсем не была. Все так быстро происходило. Я приехала в „Джозефин“, сбежав из Ненастного Перевала, но теперь мне стало казаться, что проклятие Кровавой Бесс последовало за мной сюда. Но потом Джен сжала мою руку и посмотрела на меня сияющими глазами:

– Я чувствую их здесь – Кровавую Бесс и Джозефину. Мы могли бы рассказать их историю, написать о них песни, Ганн сможет их рисовать, а Кейси-видеограф заснял бы нас, – Джен мило улыбнулась ему. – Может, у тебя получится заснять призраков.

Он улыбнулся в ответ, переводя взгляд с Джен на меня.

– Я их практически вижу прямо сейчас.

Призрачные пальцы будто снова сжимают мое горло – или это просто холодный воздух, проникающий снаружи, который напомнил прикосновение руки, затягивающей бабушкину ленту туже вокруг моего горла.

Джен отправила „мальчиков“ за „припасами“, а сама принялась готовить меня к бальному залу. Я думала, она будет разочарована моей одеждой, но вместо этого она ахала и охала над моими блузками с отложными воротниками и клетчатыми юбками, которые я привезла в саквояже.

– Нам всего лишь надо кое-что немного поменять, – сказала Джен, вывалив мои вещи на пол. Взяв пару маникюрных ножниц, она отрезала больше десяти сантиметров от моей юбки, оставив рваный неровный подол. Затем оторвала рукава блузки, а полы завязала вокруг моей талии, расстегнув пуговицы так, чтобы показать бюстгальтер. Осмотрев меня на расстоянии вытянутой руки, она прищурилась:

– Почти готово. Снимай бюстгальтер.

Густо покраснев, я повиновалась, сняла белый хлопковый бюстгальтер, самый простой, и аккуратно сложила его на одном из грязных матрасов.

– Вот, – сказала Джен, доставая собственный бюстгальтер из-под платья и передавая мне. – Думаю, у нас примерно один размер.

Ее бюстгальтер оказался черным и шелковым и еще хранил тепло ее тела.

Мои руки тряслись так сильно, что я не могла застегнуть крючки, поэтому она помогла мне. Затем надела на меня рубашку без рукавов и завязала на талии, не застегивая пуговиц вообще.

– Идеально! – объявила она. – Очень похоже на Лолиту. Теперь сделаем тебе макияж.

Она покрыла мою кожу мелово-белой основой, подвела глаза карандашом и накрасила ресницы тушью. Перебрав штук шесть помад, она выбрала одну, под названием „Безумная фиалка“.

– Завтра мы купим фиолетовый лак для ногтей, в тон, – объявила Джен, крася мне губы. – И еще фиолетовую краску для волос. С этих пор мы будем носить только черное и фиолетовое. Это будут наши фирменные цвета. Все готы тебя полюбят. Они будут звать нас на сцену, чтобы мы пели с ними. На прошлой неделе меня позвали „Носферату“, и солист посвятил мне песню.

– Я не умею петь, – начала я, думая, что даже если бы умела, то все равно побоялась бы выходить на сцену.

– Ногами топать можешь? – спросила Джен. – А кричать „кровавое убийство“ и орать изо всех сил на тех, кто когда-либо лгал тебе или удерживал тебя силой?

Я вспомнила о том, как отец лгал мне о моей матери и сделал меня своей пациенткой без моего ведома. Вспомнила о том, что он написал обо мне в своих документах, и почувствовала, как во мне поднимается раскаленная добела ярость.

– Да, – подтвердила я. – Думаю, смогу.

– Хорошо, – сказала Джен, поднимая меня на ноги и подводя к одному из старинных зеркал. Поправив еще кое-что, она провела пальцами по вышитой атласной ленте на моей шее. – Мне нравится, – сказала она. – Завтра поищу такую же в комиссионках.

– У меня есть еще одна! – воскликнула я, радуясь, что могу предложить ей хотя бы что-то взамен. Лезу в саквояж и достаю вторую ленту, которую нашла вместе с медальоном. – На ней медальона нет, но она все равно красивая, – сказала я, протягивая ей такую же ленту с вышивкой.

Она провела по ней пальцами, словно я подарила ей драгоценность, затем поднесла к моей ленте.

– На них вышит один и тот же узор. Сердце с двумя инициалами – кажется, я вижу букву „Д“, – сказала она с горящими глазами.

– Для Джен, – добавила я, хотя и знала, что на самом деле буква означает „Джозефина“.

Джен одарила меня лучезарной улыбкой и повернулась спиной:

– Завяжи, – попросила она, протягивая мне ленту и поднимая темные волосы с шеи. В этот момент я заметила, что корни ее волос были обычного тускло-каштанового цвета. Мне стало гораздо спокойнее: она была не идеальна, ей пришлось долго трудиться над своим образом, таким непринужденно-беззаботным. Она поможет и мне стать другим человеком.

– Туже, – говорит она, когда я завязываю свободный бант.

Затягиваю ленту, и атлас врезается в пальцы, когда я делаю узел.

– Ну вот! – восклицает она, повернувшись лицом к зеркалу, прижавшись щекой к моей щеке. С макияжем, придающим бледность, огромными подведенными глазами и фиолетовой помадой мы кажемся двумя фарфоровыми куклами, отлитыми из одной формы. Когда она придвинулась чуть ближе к зеркалу, а мое лицо отступило в тень, оно показалось мне бледным отражением: она была оригиналом, а я – копией. Джен повернулась и натянула ленту сильнее вокруг моего горла. На моей мертвенно-бледной коже она казалась кровавым порезом. Будто мое горло…»