Эпилог

Полная, круглая, будто блин, луна висела над самым лесом, мягко подсвечивая кроны деревьев, округлые дубов и острые, будто пики, елей. Ночь была тёплой, но после летнего палящего зноя воздух казался почти прохладным, свежим. Сладко спалось в такую ночь, приходили только самые спокойные сны.

Аккуратно поднявшись с постели, чтоб, не приведи господь, не разбудить мужа (Савелий обычно спал чутко, тревожно, но сегодня подлила ему в квас Любаша настойку маун-травы, чтобы выспался), молодица подошла к люльке, где спал маленький сынок, посмотрела на сосредоточенное нежное личико. Казалось, вся людская премудрость ведома младенчику, так хмуро сведены его бровки, будто не сынок он, а старичок какой. Сказывают, что на Савелия похож сынок, да только кажется Любаше, что вылитый брат он, чисто Данилушка. Даже назвать хотела его именем, да отговорили её, сказали, мол, негоже то, вдруг судьбу дядьки повторит.

Особенно мать Любашина, Федотья, того не хотела. Видно, не желала, чтоб что-то о пропавшем сыне ей напоминало, о позоре её. Глянь-ка, у такой верующей бабы, что ещё и со священником дружбу водила, сын пропал. Да ещё и не в простую ночь, в Русальную. Сама-то горазда на чужих детей поклёпы наводить, глупости своим языком бескостным нести. А как самой дело коснулось, так зыркает злобно, едва разговор какой про Данилу своего заслышит. А Данила, поди, сгинул где в лесу, волки подрали или нечистью какой стал. У пропавших в Русальную ночь одна дорога.

Провела Любаша нежною рукой по челу Захарки, улыбнулся малыш во сне. Никогда не плакал, всё больше смеялся да радовался – славный первенец у четы Премысловых родился, ждёт его жизнь долгая и счастливая, знала то Любаша.

Накинув платок и прихватив корзинку и нож, вышла Любаша в ночь. Пёс Голубчик поднял свою умную, серую голову, но не издал ни звука – знал, свои идут. Да и хозяйка часто по ночам уходит куда-то, чего поднимать тревогу? Нравилась Голубчику новая хозяйка, ласково с ним обходилась, трепала легонько по холке каждый раз, как мимо проходила, косточки сахарные приносила.

Вышла Любаша за околицу. Пришла пора ирный корень собирать да чистуху, так лучше то ночью сделать, пока Захарка спит крепко, да зноя нет пламенного. Часто за травами Любаша ходила в ночь, нравилось ей то, никого уж не боялась молодуха. На селе её уважают, только по имени-отчеству обращаются: была Любаша, стала Любовь Михална. Всегда учтиво разговаривают что старые, что малые, и не в том дело, что теперь она купеческой семьи. Всегда со всеми ласкова Любаша, поможет то словом, то делом, то хлеба краюхой. Тянется люд к ней, будто к родной, странно то ей по первой было. А как стала травки собирать, так стали люд за подмогой приходить, лица всё благодарностью светятся.

Тяжким был год, многое случилось. Видно, после смерти ведьмы Лукерьи открылись адские ставни, поспешила нечисть дела свои тёмные творить. Брат Любашин ушёл да не вернулся, искали его долго, пока уж всякую надежду не потеряли. Савелий всех мужиков деревенских снарядил, чтоб лес да поле прочесали, дно реки баграми истязали. Но ни единого следа Данилиного не нашли, хоть бы знать, куда делся, что с ним сталось. А как собак пустили по тропам, так сели они посреди леса и завыли жалобно, носы вверх задравши. Поняли тогда все, что беда с Данилой случилась, нужно теперь Любаше себя от мертвяка беречь да дитятю малого. Но не боялась Любаша мёртвого брата, знала, что даже коль придёт, и мёртвый ей не навредит. А потому часто мелькала у неё мыслишка: «А вдруг бы пришёл Данилушка… А вот бы повидаться…»

А отца Власа нашли на дворе его, матушка Варвара и нашла. То-то попадья кричала да металась по двору, бросилась закрывать платом лицо его, да видели дворовые, что с ним сталось: задушили попа водоросли, тина речная, вода студёная утопила его. Бросились наймиты креститься, кто-то даже уйти захотел из дома осквернённого. Порешили вроде, что забил кто-то отца Власа ночью, когда он то ли помолиться вышел на двор, то ли услышал что неладное и выбежал в темень. Зачем душегубы залили тело священника речной водой, да ещё с илом и тиной, зачем аж с реки принесли её, так и осталось тайной. Да только не нашли на теле его ни синяков, ни ран, шея его не посинела, как после удушья: посему стало, что захлебнулся отец Влас. Попадья не позволила тело его колом проткнуть, хоронить наказала на гробовище, пусть и просили её сельские, умоляли похоронить мёртвого попа на перекрёстке дорог: плохой смертью он умер, таинственной, не будет доброго с того, что ляжет он в освящённую землю. Да только раскричалась она, что благостным отец Влас был, то не гончара сын проклятый, не пропойца какой, что с чертями знался. Скрепя сердце закопали Власа на погосте да забыли. И никто не видывал, чтоб поднялся он из могилы заложным покойником, чтоб пугал покровских. Хоть и боялись того первое время, мужики с вилами да лопатами ни одну седмицу могилу его ночами караулили. Да ни к кому поп не явился, ничью кровь не попил. А всё Любаше спасибо.

Была она ещё в бремени, как вышла однажды ночью на двор, показалось ей, что кобылица разродиться собирается, уж больно беспокойно ржали впотьмах кони. Голубчик взвыл тревожно, пронзительно, да всё зубы на ворота скалил, будто ворог со стороны улицы бродил аль дух злой. Перекрестилась тогда Любаша, ворота открыла, а за ними – отец Влас в саване грязном, изорванном. Лицо у него уж попортилось, волосы в колтун сбились, серы от земли да пыли. Глаза теперь были не черны, бельмами покойницкими затянуты, да полыхало в них пламя, светились они во тьме, будто гнилушки болотные. Застыл он у самых ворот да просипел тихо:

– Впусти меня, Любаша, проведи к себе. Не даёт мне покоя страсть великая, сжигает она тело моё гнилое, душу мою заблудшую. Из могилы меня подняла, к тебе привела, смерть победила. Быть нам с тобой вовек вместе.

Спешно закрыла Любаша ворота, осела у забора от страха, так и сидела до первых петухов, слушая в ужасе, как по ту сторону забора мечется мёртвый отец Влас, то сладко умоляет впустить к себе, приласкать, то грозит расправой кровавой ей. Как только дитя не скинула со страху, и сама не знает.

Поутру бросилась Любаша на погост, помолилась у креста могильного. Да соли свячёной на могилу ту набросала, много-много, аж стала земля белой. Не поднимется уж отец Влас из могилы той, пока хранит та соль благословение Божие, не придёт на порог к Любаше любви своей страшной просить. Не смогла она заставить себя могилу его разрыть, в тело гнилое кол осиновый вбить. Да и откуда сил столько у бабы в бремени? А Савелию побоялась сказать, да и пойдут сплетни по Покровке, думки думать станут сельские, с чего бы это мёртвый отец Влас к Любаше явился?

А в Покровку приехал новый батюшка, благостный, молоденький. Матушка у него добрая, всем поможет, всех выслушает, деток у них много. Сдружилась с нею Любаша, с радостью их привечает.

И бабушка Матрёна преставилась. Как узнала о пропаже Данилы, так разболелась душа у неё, слегла она да скончалась тихо. А когда помирала, всё мать не пускала Любашу к ней, кричала: «Передаст тебе бабка дар ведунский, колдовской, обернёшься ведьмой. Даже воды не дам принести, пусть так помирает!» Да не могла Любаша родного, милого человека в такой час оставить, пробралась под покровом ночи на печку, принесла Матрёне водицы колодезной. И умерла тогда Матрёна с улыбкой, за руку внучку любимую держа, в глаза ей мудрыми своими очами глядя.

И стали тогда Любаше сны сниться о травах да кореньях целебных. Что-то уж знала она, помнила, как Матрёна её наукам разным колдовским втайне от матери учила, а что-то само в голове появилось, будто и сама всю жизнь то знала. Так и стала она травы нужные готовить, то мужу отвар целебный сделает, то свекрови своей. Та против знахарской науки не шла, считала, что доброе то дело, нужное, потому и травки Любаше собирать да вязать помогала. А потом стали бабы младенчиков, что животом маялись, приносить, пострелята прибегали с занозами да укусами собачьими. Чего б не промыть те ранки, чего б не помочь, коль в радость то Любаше, а люду в помощь?

А Стешка, подруга Любашина, сильно колдовством увлеклась. Заходила пару раз к Любаше в новую избу, говорила загадками, издалека, да поняла Любаша, что утянула Стешку другая сторона, тёмная. Звала Стешка Любашу с собой, говорила, власть великая ждёт тех, кто на шабаши летает да Самому поклоняется, но выпроводила её Любаша из дому, сказала, чтоб на порог к ней не являлась боле. Вот и закончилась девичья дружба на том. Видит частенько Любаша, как бывшая товарка ночью ходит на погост, возвращается с мешком. Уж точно не крапиву там собирает для курей. Видно, нашла чёрная книга новую хозяйку, как Любаша от неё отказалась. Как и нагадала ей Лукерья, появился у Стешки муж рыжий, рябой, глаз один зелёный, другой чёрный, как ночь. Как ни проедет по деревне, как собаки вслед ему выть принимаются, дитятю так и пронести мимо страшно: ввечеру точно лихоманка от взгляда его начнётся, сглазивый-то Стешкин муж. Непонятно, чем занимается, да видно, что денежный, всё в избе сидит, не работает, а не голодают с женой. Не по нраву сразу стал он Любаше, почуяла она в нём что-то неладное, ну да пусть. Не будет она больше с чёрными знаться.

Вышла Любаша к излучине. Пусть то место сельские и не любили, боялись его, говорили, бесовское оно, нечистое, да и путь по ночному лесу был к нему труден, только нравилось оно Любаше, спокойно тут было. И именно здесь тогда, уже кажется так давно то было, помог Данила сестрице своей осотницу острую вырвать. Всю жизнь ту ночь Любаша помнить будет, помощь братнину, доброту его. Сейчас бы прижаться щекой к плечу его, рассказать бы, как тревожится о нём, как плачет тихонечко, пока никто не видит. Растёт сынок пусть и с отцом, да без дядьки, ох, любил бы тот племянника, добру бы учил.

Села Любаша на бережку, всхлипнула тихонько, братца любимого вспомнив. Тяжело ей без него было, без взора его синего, без слова ласкового. Пусть и сынок есть у неё теперь, и муж любящий, а брата родного всё равно никто не заменит. Хоть бы весточку какую прислал, хоть бы знак какой подал, всё бы легче стало. Знать бы, можно ли о душе его молиться, умер ли, жив ли?

– Данилушка, милый, – прошептала Любаша, плача, – услышь меня. Дай мне знак, что любишь меня, помнишь. Соскучилась я по тебе, измаялась. Где ты, что с тобой? Коль жив, то в каком ты краю? Коль мёртв, то где покой обрёл?

В тихой ночи не слышалось ни звука, лишь покачивал ветвями ракитник, тревожимый ветерком, переплетались между собой от его мягких прикосновений ивовые косы. В застывшей тишине не раздалось ни звука, застыла Любаша в тоске и боли, засмотрелась на гладкую водную ширь.

Послышался издалека тихий плеск, будто рыба играет, пару раз плеснуло поближе. Покрылась рябью, забурлила река у берега, совсем так, как в тот раз, когда Любашу нечисть речная хотела под воду уволочь. Отшатнулась Любаша, подскочила на ноженьки, уж бежать от воды подальше хотела, да услышала голос родной, знакомый:

– Здесь я, Любаша, – раздалось в тёплом, влажном воздухе, и вышел на берег Данила. Был он, как ушёл: та же рубашка, лишь цветы, вышитые на ней, поблёкли, вымылись краски с тонких нитей. Заглянула Любаша в лицо родное, но не страх, а радость разлилась по всем жилам. Братец то её, счастье-то какое!

Изменился Данила, стал другим, да и пусть. Пусть и вода течёт с его волос, прямых, будто водоросли, а прежде курчавых, лицо у него бледное, зеленью отдаёт, глаза потемнели. Да голос тот же, прежний голос у Данилы, и зовёт он сестру.

Бросилась Любаша к нему, прижалась горячим телом к холодному, пахнущему тиной. Положила ладонь на грудь братнину: не бьётся его могучее, любящее сердце, не дышит брат. Тут бы броситься прочь, убежать бы подальше от излучины проклятой, к сынку милому, мужу любимому, никому никогда не сказывать, что брата мёртвого видела! Да только сама не своя от радости Любаша.

– Мёртв ты, да? – зачем-то спросила Любаша, потекли слёзоньки в три ручья, защипало личико, а сама улыбается, сама по волосам его гладит, наглядеться не может. – Я уж и не чаяла узнать, что стало с тобой. Савелий с мужиками всю деревню исходил, по лесам блукал, а нет тебя, сгинул. Выплакала я очи, измаялась от тоски.

– Утонул я, Любаша, умер, – молвил Данила и поднял голову к луне. Светила она ярко, заливала холодным светом Данилино лицо, такое бледное, мертвенное.

– Отчего? Почему ты так? Неужто плохо тебе жилось? Оставил меня, ушёл, ни слова не сказав! Чувствовала я, знала, что навсегда уходишь!

– Меня лишь ты держала, – молвил Данила, ласково посмотрев на сестру. – А как понял, что Савелий любит тебя, защищать станет и беречь, так и решил, что уйти готов. По моей то воле было, никто не убивал меня, не принуждал. Прости, что страдала ты, что искала меня. Да коли б сказал я тебе в ту ночь, куда идти собираюсь, не пустила бы ты меня.

– В ноги бы кинулась, пиявкой бы повисла, да не пустила бы! Не отдала бы смерти тебя!

– А я сам ей себя отдал.

– Как же так… – прошептала Любаша, и сжалось её сердце от жалости к брату. – Теперь навеки ты тут? Один-одинёшенек?

– Навеки, Любаша, – ответил Данила, кивнув. Блеснули его очи, отразили лунный свет. – Да не один я. Есть у меня речная жена, Дарьюшка моя.

Подошёл Данила к воде, вывел за руку девицу с распущенными власами, тонкую, как тростинка. Стало быть, возлюбленная у Данилы – русалка, не один вечность коротать будет.

– То, Дарьюшка, сестрица моя, Любаша. И тебе теперь сестрой она приходится.

Красивой была Дарья, не отвести глаз. И поблазнилось на миг Любаше, что видела она когда-то эту девицу, да вот только где? Никогда прежде не знавала она русалок, как могла тогда эту признать?

– Не теряй больше бус своих, молодица, – молвила русалка. Сквозь слёзы улыбнулась Любаша, обняла её как родную. Никогда у неё сестрицы не было, завидовала она белой завистью товаркам своим, у кого и старших, и младших полна хата. Так уж вышло, отняла смерть у Любаши брата единственного, а ему жену подарила. Порадоваться бы за него, да комок в горле не даёт, дрожь счастью по душе разлиться мешает.

Лишь дома, ложась на белую перину, поняла она, что да как. Ушёл Данила к русалке сам, утоп, лишь бы с нею навек остаться. Стало быть, тогда ещё с нею и встретился, когда бусы вызволил из реки. А коль тогда б их Любаша не потеряла, был бы брат её жив. Но был бы он счастлив?

Искала Любаша счастья, увидеть во сне его хотела. А Данила в ту ночь наяву его обрёл. Подарила река ему любовь, смерть, вечность. И принял он тот дар.

Да только потерял он волю и ветер свежий, кровь под кожей, быструю, жаркую, сердце заморозил водой студёной. И света солнечного больше не видать ему – новое у него солнце. Светит оно от начала веков над миром людским да навьим, глядит ликом то ледяным, жёлтым, голубым, то тревожным, алым, взирает равнодушно на свои угодья. Дарит оно серебро каждой травинке и листку, усыпляет цветы. И до конца века смотреть на него всем потерянным душам, кому дана милость пойти новой светлой тропой, обрести прощение и ощутить Его милосердие. И глядят дети реки из лона её на своё великое солнце, радуясь его свету.