Апокриф

  О ПОСЛЕДНЕМ

ЗАЩИТНИКЕ

ВАВИЛОНА

Имя его с уст катилось — Ваал, храни царя!

Он родился вторым сыном Набонида.

И первый сын заслонял ему солнце своей широкой спиной.

Ты очень легок, взвешенный на весах, деяния твои бестелесны, и мера тебе найдена: ты легок, Валтасар, помни это.

Один наставник был у него. Говорил:

— Учись умирать, Валтасар, учись принимать смерть, ибо все сущее с рождения носит в себе свою смерть. Умри в бою.

Смотрел на него Валтасар, смотрел наглыми красивыми глазами — отказывался умирать. Учиться отказался.

Думал, отец гневаться будет, но отец остро взглянул из-под тяжелых век — и даровал другого наставника.

Второй наставник всюду брал с собой Валтасара. Ел фрукты, гладил крутые женские бедра, пил финиковое пиво и учил, походя, между делом:

— Учись жить, Валтасар, и учись убивать тех, кто хочет тебя жизни лишить. Учись пытать тех, кто поднимается на тебя, учись сеять страх и брать то, что понравится тебе.

Эта наука пришлась по душе Валтасару, эту науку он тщательно постигал.

Вырос Валтасар — всегда второй.

Во всяком пиру Валтасар кутил, горел, пьянствовал, падал вниз, к свиньям. А после, поутру, отмывался, хмельной, смурной, хотел глядеть на звезды, но звезд не было. И это состояние — своей нечистоты, тоски посреди пира — больше всего на свете любил.

Жить в нем хотел и не мог жить.

Ночами Валтасар пировал, при луне, и бог Син одобрительно смотрел на Валтасара. Он любил весь валтасаров род: и его хитрую бабку, и его осмотрительного отца, и его храброго брата, на чьем лице отпечаталась тень рока.

Женщин Валтасар знал — бессчетно, выбирал непременно разных, с разными лицами, разных народов. Но брезгливо потом старался лица не видеть. И все они превращались в одну для него.

Больше жизни в Валтасаре оказалось, чем было ему нужно, больше жизни, чем он прожить мог бы — вот и сжигал излишки в кутежах и непотребствах.

Жил, жил Валтасар, а жизнь все не кончалась.

Думал Валтасар, что он оказался прав, а первый наставник — и брат, старший брат его, прилежный ученик, — оба оказались неправы.

Аран же недобро качал головой, когда на брата смотрел, — но смотрел нечасто.

Вспыхнули огненные словеса на одном из пиров: ты легок, Валтасар, душа твоя легка.

Все смотрели на него, боялись, что он скажет или сделает.

А Валтасар высоко поднял кубок, приветствуя огненные словеса. Отхлебнул финикового пива, откусил большой кусок мяса — мера-то мерой, а видишь, какой наполненностью живу.

Закашлялся, поперхнулся. Чуть не задохнулся. Вверх ногами четверо мужчин его трясли, вытрясли проклятый кусок.

Валтасар, слабый, с выступившими на глазах слезами, намеренно еще раз откусил.

Мой кураж ничто не уменьшит, смотрите, смотрите все!

А внутри от огненных словес холодок поселился, где-то между легким и селезенкой притаился маленький холодок, как мышь.

Но когда умер его брат, Валтасар стал, наконец, целым.

Твое теперь отцовское золото.

Твои теперь крутобедрые женщины.

Твое теперь первородство.

Все забрал у брата.

Взвыл: не надо, ничего мне не надо — ни золота, ни женщин, ни власти, ни первородства, ни самой жизни! Верните мне брата!

Валтасар и достал Арана из-под человеческих завалов, обломков, обрывков. Злился, кричал — перебирал смердящие тела, среди кусков плоти искал части брата. Хотели помочь ему и хотели оттащить его. А Валтасар шипел, всех отгонял, нашел голову с закатившимися глазами, левую руку с золотым браслетом, туловище — но и все. Остальное как сгинуло.

Думали, что он помешался — но боялись, не мешали.

День на площади сидел, другой. Не нашел частей брата.

Тогда Валтасар выбрал другие: красивые белые ноги, сильную правую руку, большой, с прожилками, мужской конец — отсек от тел, примотал к останкам брата, пришил крепкой походной иглой. Стал Аран снова целый.

Так и похоронили.

Плакал Валтасар, как дитя, на братьин гроб кидался, словно горькая вдова. Все переглядывались, удивлялись: как может так страдать такой жестокий человек?

Я виноват, брат мой. Я оставил тебя. Я все спорил с тобой. Говорил живому: посмотри на меня. Признай меня. Люби или ненавидь, но посмотри на меня.

Говорил мертвому: и вот я оставил тебя — и ты теперь в Стране без Возврата, а я здесь.

Я должен был быть тебе сторожем.

Я сторож брату моему.

Огненной надписью в глубине глаз так и горело: ты очень легок, Валтасар.

Пришел он к жрице, черствой, сухой, встал перед ней на колени, спросил:

— Хочешь, я лягу с тобой, и у тебя будет сын? Это будет сын брата. Я подарю детей умершему брату, как делали цари древности.

Она наклонилась, погладила его по голове, будто пса — злого пса, цепного пса.

Обхватил он ее ноги руками, вербой к дубу привалился.

— Нет, Валтасар, — сказала она ласково. — Мы с ним оба бездетными останемся. А тебе — тебе не нужно.

Тогда, не глядя на нее, он протянул ей братин золотой браслет, надел на узкую руку, целовал сухие пальцы. Все тщился понять, что такое в этих пальцах, в черством лице. Не понял.

А когда вышел — подумал, что, кажется, догадался: надо было не смотреть, надо было слушать.

И когда пришел срок Вавилону, последний срок Вавилону, Валтасар понял: прав был первый его наставник.

Знал Валтасар, что не победить, но встал во главе войска.

Хорошо они его учили: и учитель, и брат.

Хорошо умер Валтасар, последний из защитников Вавилона.