Апокриф

  О ДЕВЕ

И ДЕМОНЕ

Отмеченной демонами родилась царевна Инну. Когда повитуха увидела ее, то призвала ее отца, старшего царевича Амель-Мардука. И он хотел повелеть задавить девочку, чтобы она не позорила царский род своим уродством.

Но, прослышав о том, что ребенок родился у старшего сына, в родильные комнаты гарема спустился сам царь, великий Навуходоносор.

Почти без чувств лежала наложница, измученная родами, у стены стоял царевич со сжатыми зубами. Почему такое выпало ему? Почему не братьям?

Царь, спустившись в родильные покои вместе с тремя жрецами трех богов — Мардука, Нергала и Шамаша — склонился над колыбелью.

А девочка в ней спала и не знала, не знала, что повисла над бездной на тоненькой нитке.

— Это дурной знак, — сказал жрец Мардука, верховного бога. — Лучше бы она не рождалась в царской семье.

— Быть может, если вынести ее на солнце и оставить, то вся кожа ее почернеет, и пятно растворится в черноте. А если нет, не заносить ее обратно, и Солнце милосердно убьет ее, — сказал жрец Шамаша, бога солнечного света.

Тогда Навуходоносор повернулся к жрецу Нергала, бога причиненной смерти. И жрец Нергала сказал:

— Я не вижу ее смерти.

— Сегодня? — не выдержал стоявший в углу злосчастный отец, Амель-Мардук. — Ты не видишь ее смерти сегодня?

— Нет, — сказал жрец Нергала, — я вообще не вижу ее смерти. Словно смерть ее забыла родиться вслед за ней. Я не знаю, государь, что это значит. Я никогда не видел такого. Но я остерегся бы, государь, способствовать ее смерти, потому что наши смерти стоят за нашими плечами и дышат нам в затылок, а за ней ничего не стоит.

Тогда великий царь Вавилонский Навуходоносор велел оставить жизнь царевне Инну и растить ее в царском гареме, как остальных своих внучек, племянниц, дочерей.

Сбылось все, что говорил жрец Нергала: нежными касаниями забрали смерти всех присутствовавших при том разговоре. Наложница царевича умерла от родильной горячки. Повитуха умерла от старости. Жрец Мардука умер от яда, положенного в его кубок другим жрецом Мардука. Жрец Шамаша ушел в пустыню, чтобы совершить обряд, и заплутал там, и сгорел под палящими лучами светила. Жреца Нергала убил выпрыгнувший из темноты разбойник. Царь Навуходоносор умер от того, что тяжела ему стала царская власть и захотелось ему покоя. Царь Амель-Мардук умер от руки брата.

А за царевной Инну смерть не шла.

Никто не удивлялся этому, ведь царевна Инну была очень молода.

Умерли все, кто знал, что жрец Нергала не увидел за плечами царевны смерти. Прошло двадцать лет, и царевну собрали и отослали в дар персидскому царевичу, обернув ее в шелк, чтобы подчеркнуть тело, чтобы скрыть лицо — как торговка нужной стороной выкладывает подпорченный фрукт.

Раз осталась царевна Инну вместе с царевичем вдвоем — и три служанки сидели недалеко от них, следили, чтобы все было по закону, по совести.

Так умно говорил персидский царевич — про ход небесных светил, про знаки Зодиака, про судьбу и про то, как строятся стенобитные машины, так внимательно и вежливо, так ждал ее ответов, зная о ее учености, что сердце царевны Инну дрогнуло.

Думала она, что надо открыть лицо сейчас, перед свадьбой, и дать Киру возможность отказаться. Чтобы не позорить его потом, когда он в брачную ночь обнаружит ее пятно. Чтобы он не выволок ее, простоволосую, на потеху всем, не велел отцу сбирать отряды и идти на Вавилон.

Чтобы просто тихо решил ее судьбу.

Судьба, как думала Инну, от этого не менялась: дали бы яд — что тогда, что сейчас.

Но так нравился ей ученый царевич, что она промолчала, будто сковал кто ее язык и руки, и не подняла она покрывало.

И не узнала, что если бы подняла, то царевич бы не оскорбился, но долго молчал бы, а потом сказал:

— Ты умна и знатна. А лица ни перед кем, кроме меня, не открывай. Поняла?

И так жили бы они долгие, долгие годы, и все эти годы ходила бы Инну под покрывалом, и родила бы красивых гладких детей. И муж, ценя ее ум, уважал бы ее, хотя, как и всякий царь, больше ночей проводил бы в гаремах, чем с женой. Но днем она сидела бы рядом с ним на советах, и царевич, ставший царем Киром Вторым, повернул бы свои войска не на запад, а на восток, и Вавилон остался бы стоять — кто знает, еще год или еще век.

Но царевна Инну не подняла покрывала перед царевичем Киром — хоть день, хоть неделю, хоть месяц, но хотела она еще пожить. А ей казалось, что он убьет ее, как только увидит пятно.

Так она решила его обмануть. И своим обманом и слабостью сердца ослабила защитные амулеты, расставленные в ее покоях.

И в ту же ночь к ней пришел демон.

Прекрасная царевна Инну, отмеченная шельма, выжившая по насмешке судьбы, отданная в насмешку — ей ли не уметь смеяться, царевне Инну, раз в ее жизни было столько смеха?

Но Инну не умела смеяться.

Раз осталась она в своих покоях и расшивала, — все думали, она шьет свадебный наряд или пеленки, — шила себе саван.

Белым по белому клала узор и думала, все думала, что надо наказать поставить белую краску у ее тела. Быть может, в посмертии ей закрасят лицо белым-бело, как морской песок — и станет она краше всех царевен.

Внезапно послышался звук, что-то зашипело под ее ногами, и змея обвилась вокруг лодыжки.

Не вскрикнула Инну, не дрогнула Инну, иглы не бросила — дело свое продолжила.

Змея — теплая, черная — прошипела вдруг:

— Не боишься меня?

Инну тут ахнула, уколола иглой палец, белым-белый саван красной кровью закапала.

— Теперь боюсь, демон.

А змея обвилась вокруг второй ноги и все не кончалась, любовно ноги гладила, спросила Инну:

— Ты, дева-царевна, за меня замуж пойдешь?

Сидела Инну, сгорая от стыда и любопытства, сказала:

— Я невеста.

Черные птичьи лапы обхватили ступни Инну, огромные птичьи лапы, так что ей было не убежать. Инну все хотела рассмотреть, кто это, но там, внизу, клубился черный непроглядный туман, и Инну не знала, кто ее гость. Знала лишь, что силен он, раз семь защитных табличек раскололись на куски.

— А я к нему черной ночью подползу, черным зубом укушу, черный яд впрысну, он сляжет, с постели не встанет, будешь дева-вдова!

— Да кто ты такой? Что ты за демон, чтобы я шла за тебя? — спросила Инну, чувствуя, как змея все плотнее, нежнее и выше ее ноги оплетает — не встать.

— А ты сама-то как думаешь? — прошипела она и вдруг языком лона Инну коснулась.

Инну ахнула, рванулась было, а уже и не двинешься — так опутало.

— Из тех ты демонов, — прошептала она, — что корабли губит, скот и людей изводит. Не права я?

Вдруг она почувствовала, что и лапы, и змея ее отпустили. Демон восстал из темноты, голова у него была птичья, с рогами, и четыре лапы, тоже птичьи, а вместо мужского конца — живая змея.

— Как имя мне? — спросил он.

— Пазузу, — сказала она, не зная, что, называя его по имени, много власти над собой ему дает.

— Ты угадала, красавица! Идем со мной… Много ты от тех людей добра видела?

— Я не красавица, — сказала Инну.

Пазузу наклонился к ней так, чтобы его рыбьи глаза оказались близко-близко от ее глаз, и неожиданно высунул широкий птичий язык, и шершаво облизал ее щеку — словно что-то хотел соскоблить.

Инну схватилась за горящую щеку, а он птичьей лапой подал ей зеркало. В нем отражалась Инну, и щека ее была красная, но пятна на ней больше не было.

Зачарованная, глядела она на себя — и не признавала.

— Пойдешь теперь со мной? — спросил ее Пазузу. — Пойдем! Я напою тебя своею кровью, и ты тоже сделаешься демоницей. Будешь губить людей со мной, лютовать и миловать — миловать тоже можно, если хочешь. Пойдем, я научу тебя смеяться.

Кольцами ее опутал черный туман, руки поглотил, и вспыхнула над головой Инну золотая корона, и глаза ее тоже стали золотыми, а руки — птичьими лапами.

И тогда засмеялась она, встала, подала ему птичью лапу и сказала беспечно, губя себя и спасая:

— Пойдем.

А потом никого не стало, только саван белый, недошитый, лежать остался, а на нем — крови капелька, с виду незаметная.